Наталья Писарева

Наталья Писарева

Четвёртое измерение № 32 (272) от 11 ноября 2013 г.

Подборка: Исповедь на заданную тему

День рождения

 

В день

тридцатитрёхлетия

душа

начинает

ощущать

тяжесть

прирученного ею

тела. 

 

Бесконечность

 

каравеллою крылатой

отведёт меня домой.

Николай Гумилёв

 

...И хотела уйти душа

из нависшего каземата –

улететь. Только слышен шаг.

Рассветает. Идут солдаты.

 

Рассветает. Но есть строка,

что крылатою каравеллой

уплывёт, не боясь штыка,

в этот день безмятежно-белый,

 

безмятежно-белым крылом

обнимающий миг и вечность –

там, над гордым твоим челом,

простирается бесконечность,

 

где рассеются, словно сон,

стяги красного Петрограда.

И не будет ничьих времён –

лишь Господь и покой в награду. 

 

Ноябрь 

 

Белле Ахмадулиной

 

Вновь за окном еле слышно заморский дождь

шепчет деревьям чужим для меня не родные звуки…

Капля за каплей… Да разве его поймёшь,

чувствуешь только ноябрь, как печать разлуки, –

 

вязкий, похожий на сон… А в Москве – метель

стелется, как всегда, под ноги снегом белым

и не угадаешь: то ли стелить постель,

то ли примерить саван пора, как бы между делом.

 

…Вязкий, похожий на стон, но такой родной

звук через силу вонзается в эту новость, –

словно в снежном оркестре одной струной

вдруг стало меньше, и жизнь потеряла голос,

 

дерзко взлетавший к чертогам небесных богов

и возвращавшийся в детском нечаянном жесте,

он растворялся в созвучье движений и слов,

чтоб пребывать в хрупком мире земного блаженства,

 

где неприметная тень повседневных проблем

не увенчает собой ни чело, ни природу –

лишь подчеркнёт эту грань меж земным бытием

и неизменным величьем небесного свода.

 

И первозданным значеньем исполнится дождь,

тот, что вначале казался таким монотонным…

Капля за каплей… И в позднюю осень войдёшь,

как ученик, повинуясь её камертону.

 

И не изведаешь горечи – снова ноябрь…

Как не изведаешь грусти – укроет снегами…

Только припомнишь: вон там, по алее прошла…

Слышите? Шорох листвы не умолк под шагами… 

 

Окно

 

Просыпаясь

вижу

стеклянное небо

наблюдаю

стеклянных птиц

выводящих

маленьких стеклянных птенцов

ловлю

шорох листвы –

музыку стеклянных деревьев

каждый день

пытаюсь сократить эту пропасть

воображением

разбиваясь о тонкую перегородку

оконного

стекла. 

 

Полёт 

 

 Александру Башлачёву 

 

Как Икар взлетел...

Свободно... Не заметили.

И полёт назвали просто развлечением...

И с асфальтом крылья-руки встретились...

А хотелось – с небом... Ввысь хотелось им!

 

А хотелось жить до песен! Да не поняли –

засмеялись: Что ж, пускай! Чудак куражится...

Но когда гитару отряхнули-подняли –

удивились: Жаль... Лицом был молод, кажется...

 

Скоморох... Бродяга... Роль знакомая!

Только вот – зачем? К чему гримасничать?

... А в глазах – застыли звёзды новые...

На снегу стиралась горечь... Начисто. 

 

Просьба 

 

 Александру Пушкину

 

Светлее лист – хранитель вечных строк,

Но вдохновенье ночь сожжёт рассветом.

Повремени... И не взводи курок...

Дай дописать ему. Щади поэтов...

 

Повремени ещё... Пускай любви

звезда над ним восходит неземная,

он подарил ей имя – Натали,

чтоб прошептать беззвучно, умирая.

 

Повремени ещё... Пока он жив...

Пока не властен голос предсказаний,

пока на Чёрной речке снег лежит,

взлетая пылью белой над санями...

 

Но слово ищет изначальный смысл

В горизонтальной линии рассвета.

... До выстрела ещё осталась жизнь...

Дай дописать ему... Щади поэтов. 

 

Судьба 

 

Альфреду Шнитке

 

Забудете, а может быть,

запомните

шаги

и взлёт руки,

и дерзость взгляда...

 

По ком-нибудь,

когда-нибудь

вполголоса

заплачет скрипка

трепетной руладой.

 

Заплачет – вырвется,

по комнате закружится,

откинув голову,

в такт бешеному вальсу.

 

Потом вдруг

остановится

и в ужасе

сорвёт струну,

изъеденную фальшью.

 

Уставшая,

измученная комнатой,

останется в объятиях дождя...

Забудете, а может быть,

запомните

афишу с надписью на краешке –

судьба. 

 

Храм

 

И нет ничего,

только память и вера,

и боль, за которой осталась надежда,

и скоро откроют старинные двери,

и сбросят на землю чужие одежды.

 

И всё возвратится к предвечному знаку,

что будет начертан и может услышан,

той каплей последнего смертного страха,

где за полночь звуки становятся тише.

 

Где за полночь... Там не прервётся дыханье,

и сроки придут, и закончится книга,

и снова натянется цепь расставаний,

когда ты ещё не почувствуешь ига,

 

когда ты ещё пожалеешь и вспомнишь,

и выведешь ту, что любила, из храма,

когда ты узнаешь и хлебом накормишь...

И нет ничего,

только вера и память. 

 

Отвергнутый ангел 

 

Художнику Александру Исачёву

 

Так хотелось узнать,

что же там,

за последним холстом:

немота или свет,

вещий посох в руках

или камень?

 

Но успели мы высохнуть

под благодатным дождём

и устать от любви

под забывшими тяжесть плодами.

 

А когда жгла костры

отпускавшая в небо земля,

отходили снега

и цвели прошлогодние травы, –

мы увидели след

обожжённого болью крыла

и слезу на крови,

что оставил отвергнутый Ангел. 

 

* * *

                   

Letum non omnia finit –

со смертью всё не кончается...

Надпись на надгробии Иосифа Бродского

 

1.

 

Спал январь, спал Нью-Йорк, и Иосиф спал дивным сном,

в отличье от первых двух,

так душа покидала город и дом,

отпуская на волю дух.

 

А нью-йоркская ночь последовала за ним,

осторожно, на цыпочках, чтобы сон не спугнуть…

И летел в облаках вдоль земли Херувим,

осеняя крылами исхоженный путь.

 

Оказалось, жизнь давно прожита,

и лампаду уже зажгли

для того, кто дальше дышать устал

и молиться звёздной пыли.

 

С небесами сравнивая земную твердь,

зная всё, что Всевышнему скажет там,

он уснул, оставляя для смертных смерть,

как разгадку бессмертья грядущим дням.

 

И ещё с пространством сливался звук,

тот, что губы в силе произнести,

но уже иным выходил на круг

день, что нёс забвенье в своей горсти.

 

А забвенья не было... Впереди

был лишь долгий сон, в котором прощаний нет,

и лишь долгий зов оставшихся позади

прожитых стихов и прожитых лет.

 

И была река вне времени и вне сна,

и смывалась горечь и боль потерь,

и был остров, так похожий на острова,

те, что и не вспомнят о нём теперь.

 

Те – не вспомнят. Этих – не разглядеть

сквозь дождливый плач чужих городов.

И встаёт сквозь сон утро в круговерть

заказных венков и последних слов... 

 

2.

 

...И встаёт сквозь сон, в дымке не понять,

то ли Петербург, то ли Ленинград...

И дождями хочет его обнять,

но Иосиф спит и дожди скользят

 

мимо, на лету обращаясь в снег.

И отходит в тень опустевший век,

в опустевший день, где года подряд

слышат: Петербург, пишут: Ленинград.

 

И летит душа мимо островов

в позабытый дом, где не слышно слов,

где оставлен след росчерком пера

и от лампы свет тот, что был вчера...

 

И мелькнёт сквозь сон, в дымке не понять,

то ли блеск Невы, то ль Гудзона гладь,

венецийских вод вековая сталь...

Это ль город тот, о каком мечтал?

 

В отраженье лет отраженье дней –

глуше времена, голоса слышней...

Слышишь, всплеск весла на воде застыл...

Это ль берег тот, о каком грустил?

 

...И сквозь долгий сон позовёт назад

эхом – Петербург, строчкой – Ленинград. 

 

Гамлет 

 

Владимиру Высоцкому

 

Отрекаюсь... Или это сон?

Темнота охватывает окна –

звуки надрываются – и об пол.

Стона нет. Чужой, бесстрастный звон.

 

Отрекаюсь... Тенью на лице

Ангела печать, что метит смертью,

но, привыкнув к странной круговерти,

жизнь с упрямством замыкает цепь.

 

Отрекаюсь. По земле влачусь –

износил подрезанные крылья...

Сердце под системами – открылось...

Задыхаюсь, но – ещё лечу?

 

По стеклу ладонью – полоса...

И от пыли поседели пальцы.

Вкус земли во рту успел остаться –

отрекаюсь. И не верю сам? 

 

Крест

 

Сажали дерево –

думали – будет распятие.

 

Ковали железо –

Думали – будет на гвозди.

 

Целовали мальчика –

думали – пусть растёт,

ещё маленький.

 

Пришло время –

вырос.

 

Оказался странным –

делал добро.

 

Удивились – пора? 

 

Кто Ты?

 

Безумные глаза

жаждущих исцеления

ищут Спасителя

двадцатого столетья...

Хочешь примерить

подобие венца?

Руки – уже в крови –

первая капля?

Вторая?..

Как их много!

Шипы цветов вонзаются

в Твои ладони.

 

Крест ещё не вырос.

 

1996

 

Маятник

 

Маятник

покачивается:

вправо-влево...

Что ещё нужно для жизни?

Всё нормально...

Как у всех... Постепенно

вырабатывается

привычка:

вправо-влево,

вправо-влево.Но временами

пронизывает холодок:

что там, посередине?

...ВСЕЛЕННАЯ...

...ДУША...

...БЫЛИНКА... 

 

Перед рождеством

 

Свеча,

которая не жгла.

Слеза,

которая жалела...

И от одежд устало тело

и врать устали зеркала.

И ждёт прощания душа,

когда не вымолить прощенья,

и всех оставшихся рождений

уже не выдержать...

...А шар

качается легко,

чуть зацепившись за иголки,

и привыкает к дому ёлка...

Там пьют парное молоко

из чаши неба...

И не знают

в миру ни зависти, ни зла.

... И растекается смола...

... И знака Ангел ожидает... 

 

Сестре Елене

 

1. Возвращение

 

Ты узнаешь:

я скоро вернусь

в эти книги и в эти стены.

 

Вновь

собой обернусь:

свернусь

рыжим псом

у твоих коленей.

 

И запомнишь: такой была.

И забудешь: такою стала.

Полночь тихо поймёт: пришла,

полдень нежно шепнёт: устала. 

 

2. Прощание

 

Это дождь за окном...

Ты уходишь, уходишь,

этот дождь, этот дом

за собою уводишь.

 

Эта ночь от свечи,

эта тень у порога.

Посидим, помолчим –

боль отпустит немного.

 

И останется след

от слезы на ладони,

здесь – тебя уже нет,

там – мой голос бездомен,

 

где лишь дождь за окном.

Ты уходишь, уходишь.

Будто дождь...

Будто дом...

За собою уводишь.

 

3. Дом

 

Ищет тебя,

Прислушивается к каждому шороху,

живущему рядом.

 

К ветру,

забывшему на земле

первый жёлтый лист –

знает: скоро осень.

К дождю,

уронившему на стекло

капли пейзажа

ненаписанных тобой картин –

знает: скоро приедешь.

Скоро, скоро –

шепчет он про себя

и снова прислушивается.

Ловит эхо чужих шагов,

чтобы потом отыскать среди них твои,

открывает дверь,

чтобы быть ближе к улице,

по которой ты однажды пройдёшь.

Когда?

Скоро, скоро –

шепчет он.

Когда выпадет белый снег

и всё будет

как в детстве:

ты и он,

он и ты.

Только снег лежит

между вами –

как белое пушистое покрывало.

– Тебе тепло? –

волнуется он,

улыбается

и засыпает.

А ты смотришь и смотришь

старые фотографии,

где вы

всё ещё вместе. 

 

Усталость

 

Устаю

от звонков,

приходов,

обещаний,

разговоров,

давно состоявшихся

в моём воображении.

Иногда кажется –

вот-вот они сольются

с фигурой одинокого

человека,

пришедшего собирать

чужие исповеди

на заданную тему

для своих будущих

жизней.