Наталья
Новохатняя

* * *

От наших ссор земля не вздрогнет,
Не затрясётся дом панельный,
Мы – вдаль бегущие дороги,
Друг другу строго параллельны.

Не вместе мы, но и не порознь.
К чему все стены, баррикады –
Меж нами лишь прозрачный воздух,
И в мире нет прочней преграды.

Не подойти и не прижаться.
Река, сразив бедра изгибом,
Не утолит безумной жажды
Иссушенной на солнце глыбы.

И лес, по-стариковски мрачный,
Пожмёт еловыми плечами:
Да разве может быть иначе,
Да разве чудо обещали…

Лесные чащи полны грусти.
В луга ныряем мы, как в море,
И веки красные опустит
Закат, любовный чуя морок.

А поутру опять дороги,
И мы, заложники движенья…
Любовь двоих – лишь поиск Бога?
И не прощанье, но прощение.

30-е

В переулке Фонтанном, в кофейне Манькова
пререкались румынское, русское слово.
Под ликёры и кофе, под ватрушки и булки
всё подробно обсудит народ в переулке.
Про наряды и шляпки, про болезни и войны.
Разговор бессарабский порой беспокойный.
Новостями наевшись, кишинёвские дамы
в Сад Публичный под руку идут с господами.
Оглушите нас форте, городские оркестры,
Чтоб тоске и печали здесь не было места.
Погляди – наша Роза кружит тур с адвокатом!
И стучали, тик-так, стрелки на циферблате…

В переулке Фонтанном, в кофейне Манькова
вечера коротали межвоенные годы.

Родина

Холмы сменяются на равнины,
селенья на города.
Есть ветер, что до озноба в спину,
и серая муть – вода.
Веков прошедших стремнины, мели,
излучины, вязкий ил
и вечно омуты вместо цели,
ещё бы кто различил.
Когда бы жизнь, как узор на спицах
вывязывать день за днем…
Но постояльцы подобно птицам
бросают и стол, и дом.
А что она? Растеряла многих,
и скольких ещё терять.
Опухли на бездорожье ноги,
к виску прилепилась прядь.
Однако, терпит. «Бывало хуже», –
промолвит, потупив взор.
Ей, может, вовсе никто не нужен? –
соседский не стихнет спор.
А если взвоет по-бабьи горько,
так этому сто причин,
в стогу потерянная иголка…
А впрочем, молчи.
Молчи (-м).

* * *

Сороковые, роковые…
Давид Самойлов

Двадцать четвёртый, неспокойный.
Кому-то сплин, кому-то войны.
Народ, кочующий с востока.
Меняет векторы эпоха.

На солнце вспышки, полнолуние?
Живой, завидуй тем, кто умер.
И подтвердит компьютер грозно:
На будущее нет прогнозов.

А это я. Ещё красива.
И пусть морщин не избежать мне,
Из зеркала глядит строптиво
Близнец мой в лёгком летнем платье.

Слова в строку слагаю в ритме
Шагов по миру ли, по парку.
Не осень – смерть неотвратима.
Ну, а пока я в платье ярком

Смеюсь, болтаю. Плачу редко.
Да, так совпало: войны, зрелость.
Любовь к отчизне, память предков
Сольются, прорастая смело

Словами, что в строку невольно…
Двадцать четвёртый, неспокойный.

* * *

Со мной расставались, и я расставалась.
Так в море с судами судьба расправлялась.
Кто спасся – в награду нагретый песок
И волны, что кошками трутся у ног.

Иные тонули без стона, без крика.
Разлука смертельна? Разлука двулика.
А кто-то монеты приметит на дне –
Сквозь водную толщу блеснут при луне.

С упорством ныряет моряк одинокий,
Монеты ему станут в жизни подмогой.
А той, что скучая сидит на песке,
Колечко снесёт в огрубевшей руке.

Препинаки

Развилка сродни междустрочию.
Вот автор, поникнув главою,
Склоняется к выбору точки,
В тоске пресекая другое.

А как же вершины и дали,
Божественных замыслов слепки,
И замки, что шпилем пронзают
Всегда безупречное небо?..

На глади морской вновь разводы
От чьих-то былых откровений.
А может, подсказки природы
О ценности новых мгновений?..

О автор, не будь столь поспешен
В решеньях своих импульсивных!
В тарелке надулась черешня,
Как туча, налитая ливнем.

Считав все пространства приметы –
Смотри – и увидишь воочию, –
За жизнь, как за тексты, в ответе,
Ты выберешь… да, многоточие.

* * *

За столиком в кафе мечтать о чём-то личном.
Официант, заказ… Да, кофе здесь приличный.
И сахар насыпать в душистый, жгучий, чёрный.
Нет, больше ничего, пожалуй, кроме счёта.
Да, больше ничего, лишь вдох и выдох ветра,
И в такт чужим шагам покачиванье веток,
Летящей птицы крик и облаков паренье,
И чей-то шёпот – твой? – остановись, мгновенье…

Риголетто

Люстра, будто звездный шар, повисла.
Золото колонн, багрянец кресел.
Словно губы, сомкнуты кулисы.
Скрипка взвизгнет как-то неуместно.

Будто бы в конструкторе, детали
Не сложились в цельную картину.
На вопрос извечный «что вначале?»
Три звонка откликнутся рутинно.

Всё придет в движение мгновенно,
Дирижёрской палочке подвластно.
Что ты там страдаешь, Риголетто,
Будто мало на земле несчастных.

Группа размалеванных паяцев
Тщательно разыгрывала драму.
А судьба, плетя узор на пяльцах,
Всех подряд бичует, старых, малых.

Джильда безупречною голубкой
Нежно проворкует на прощанье.
Зрители поплачут и забудут,
Собственные пестуя печали.

Что в сухом остатке, может, ноты
На страницах старого клавира?..
А за дирижерским пультом кто-то
Снова правит оперой ли, миром.

* * *

В том краю, где латиница спорит с кириллицей,
где весенние грозы сменяет жара,
за любовью я шла, как за Синею птицею,
но она – так бывает, – меня предала.

Я смотрела ей вслед, а перо васильковое
вдруг слетело и мягко легло на карниз,
и в то время как вечер накатывал волнами,
будто светом лучился утешительный приз.

Что потом – всё понятно, не стану расписывать,
как держала перо я в руке первый раз:
оживали дома, и дороги, и листья, –
будто кто-то всем им дал негласный приказ.

Оживал целый мир, не скажу, возмещением,
но другой перспективой, другими, другим…
И я верю, уже заслужила прощение
от всех тех, кто любим был и кто не любим.

Так теперь и живу, в перманентном сиянии,
крашу мир в те цвета, что сама захочу.
В том краю, где однажды звучало признание,
мне молиться легко золотому лучу.

* * *

Пойдём на озеро, мой друг.
Всё так знакомо в старом парке:
Воронам вновь под руку каркать,
Ветрам лениво в спину дуть.
У берега, забыв покой,
Тоскует о минувшем ива,
Но мы с тобой проходим мимо,
Махнув на прошлое рукой.
А мы с тобой идём туда,
Где звуками наполнен воздух.
Звенят прозрачные стрекозы,
Светлеет обликом вода…
Что мы, да те же облака
Вдруг глянут с высоты устало
На озеро, на мир, на август –
Ещё не завершён пока.