Наталия
Редозубова

* * *

Нежность дуновения, невесомый свет – ранние, небывалые на исходе марта, прежде вопрошания исчерпывающий ответ – Иоанна Откровение, Евангелие от Марка. В сумерках деревьев оледеневших, нагих, обессиленных до божественного касанья, россыпи пролесков крохотных, голубых – с кротостью молитвенной и молчанием. Блики света, что рассеян и распростёрт, движим высоко плывущими облаками, а внизу – обугленные поля, костёр – по земле неистово полыхает пламя. Ширится, куражится, новой проказой жжёт, кажет все личины, не найти образов и ликов – чёрные зрачки, искажённый от страха рот – миг – вселенная окажется Мунка криком. Но сочится с неба тонкая синева, а пролески робкие предвещают лето – сонный лес и ещё не пробившаяся трава будут и разбужены, и согреты.

* * *

Всё ищу я Господа моего, всё хожу от простого к мудрому: как, когда узрели они Того, кареглазого, златокудрого? На руках тишайшей Девы земной, в гуле праздногулящей улицы нет возлюбленного Отрока, но вновь песня тянется, лён раскуривается. Не являет мне Лица Своего – скорбью сердце, будто оковами: обоюдоостры уста Его, светлолицего, чернобрового. Слёзы лью, молю, а Его слова словно шумные воды многие, и любви Апостол на островах пишет Лик Его огненный, строгий. Ум давно во аде – и слух, и стих глохнут, ветер грохочет в кровлях – верно, в громе Господь… но Он кроток, тих, говорят, Он весной – Садовник.

* * *

Внезапное убежище – покой, неспешное незнаемое счастье, где можно засыпать и просыпаться, переходя от яви к снам легко. Погашенное небо, облака, тут не одна воспетая река (должна же быть какая-нибудь тайна), но есть обыкновенная, простая, для рыбаков и рыбок, для детей. Неявленное солнце, долгий день, он не спешит сбываться – медлит, длится, и отражение плывет, разнится, колеблется. В проёме светлых штор дощатый непокрашенный забор, окно напротив, вывеска, харчевня (из детства вдруг ожившая деревня), одновременно быт и бытие – как будто нам дано бессмертие и на часах замешкалась минута. В тяжелых тёплых каплях дремлет утро, сирени куст, умывшийся дождём, за поворотом открывается подъём. И золотится корочка у хлеба пробившимся лучом, хлеб сходит с неба – так вот что значит воздухом питаться. А, может, нам дано не пробуждаться – Тропинка среди ирисов, левкоев, и неизбывно-нежно пахнет хвоей, минувшее здесь вольно возвращаться, и голоса детей звенят, искрятся – как будто к морю через сквер идём, за поворотом начинается подъём…

Мцхета

* * *

Лёгкий шаг, золотая стезя – что слова и без жала разят, забываю, песни линия, что на руке, пролегла от судьбы вдалеке ближе к раю. Пограничная сплошь полоса, где всё рядом – земля, небеса, светотени, чаши маков горят, и у ног белым всполохом грезит вьюнок к Вознесенью. Возвышаемся к горним мирам, на вершинах разлит фимиам облаками, всё закрученнее серпантин, сердце входит в единственный ритм со стихами. Кто-то хочет в тени отдохнуть, здесь Нино́ проходила свой путь, глыба Джвари, осеняет знаменье Креста рек зеркальность, овечек стада с городами. Выше бродит блаженный пастух, окликает по имени вслух он коней златогривых – дивный этот и явственный миг поделил мир на тех, кто привык, и счастливых.

Иверия

* * *

Вдруг оголятся старые раны – странно, как временами боль неизбежна. Бездна разом поглотит робкие всходы. Годы новые взращивать и защищать от бури. Где-то в лазури этакий страх неведом. Следом – любовь, и совсем не ранит память.

* * *

Гуляю: сырная неделя. Пишу весёлые стихи. Так кто же я на самом деле: «О дай мне зреть мои грехи…» О сколько в сердце яда, ада, и ложка дёгтя, и смола горячая, и нож холодный – вот то-то я и весела.

Сырная седмица,
О Страшном Суде

* * *

В срок не пришедшая весна шлёт утешительные письма. В холодном воздухе повисли декоративные слова. Сегодня суждено простить, и может что-то измениться, и, если суждено – проститься, но не предать и не убить. В навязанном и зыбком сне неимоверная усталость. То лучшее, что есть во мне, оставь со мной, чтоб я держалась, Не говори, что я в огне, оставь мне для прощенья силы, поверь, что мне невыносимо то худшее, что есть во мне. О как поспешность не права, как невозможно быть нестранной, моя душа – сплошная рана и непрерывная вина. Какая горечь – воскресенье, всё заживёт, ты не грусти. В щемящем сумраке весеннем: прости меня, прости, прости…

Прощёное воскресенье

* * *

…рассказывать тебе о пустяках: как жизнь идет, рабочий распорядок, что в следующую среду – юбилей, где будут все (в себя вернусь едва ли). …а я тоскую, знаешь, по тому, что было с нами в прошлом – это старость, неблагодарность жизни, даже грех – и, всё же, так же слушаешь, молчишь – и ждёшь: когда же я скажу, что время, возраст, прочие отметки, которыми означено житьё, не значат ничего – есть только воздух – с той колокольней-Ярославной в небе: её высокий стан, неброский звон, мерцание таинственных лучей; провинции весёлые картинки, неоновые огоньки на снимках тех безмятежных, как теперь нам видно, дней… …да детская несмысленная радость, что снег пошёл, и нет тебя родней.

* * *

Февральские сияющие хляби небесные разверзлись, льют лазурь на города, застывшие под льдами, на души, подуставшие от бурь. И позабытой лёгкости, как хлеба насущного, испрашивает даль, и тянется, ликующая, в бездны – поёт февраль. И больше, правда, ничего не надо, а только узкий, белый, нежный путь, коснуться вдруг Всевидящего взгляда и в нём тонуть. А только знать, что вечно тяготенье ветвей робеющих к пылающим грядам, а неба – к домикам, и к их свеченью, и к их чертам.

* * *

Чуть выше разверстое небо, предвечная заводь – куда б ни бросало, а всё пред Тобою вставать или падать, грехи ли, печали и радости – всё пред Тобою, а значит, прикроешь, не бросишь один на один с маетою. Неужто иллюзия? Стоит ли спорить об этом и лезть на рожон со своим тривиальным ответом, раз смолкла вода, никуда не бежит, отражает Благое Господнее око, что жизнь прозирает. И лишни слова, тишина глубока полнотою – той самой, в которой от века мы были с Тобою, ещё не погружены в темень, не вздыблены веком над пропастью «пост»: постреальностью, постчеловеком. Кругом кавардак, суперлуние, тёмные руны, но тронет рука на псалтири заветные струны.

* * *

Не захвачена очевидным, покорённая лишь незримым и минувшим – в свеченьи, в грозах, тем, что всполохом было в небе, августа сладчайшим дыханьем спелым и напитанным ливнем, плодородьем полей бескрайних, сил благоволением горних. Но не образа, а подобья вновь искать, продав первородство, или насладиться подменой – как бежать от себя же, спешно призывая в свои объятья не того, с кем связана свыше невесомым, нерасторжимым. Клеймами иконы старинной сердце заклеймено и ноет, что ничто её не заменит, знаменьем не явит, виденьем. Так, носить на себе вериги и ступать по углям горящим, соблюдать посты и обеты легче, чем неутолимая жажда лета, благоприятного солнцем, ликами наивного мира, шумом празднующих в селеньях, тайной о возлюбленном песней.

* * *

Лине Мкртчян

Тоска по Богу – не в сомненьях в вере, но в созерцании, хождении пред Ним, что в тишине откроется по мере хвалы Ему дыханием одним. Душа тоскует в чаяньи безмолвном Того, Кто Сам есть слышимое Слово. Когда поёшь ты Богу моему, я согреваюсь, проникая в купину неопалимую, где и моя молитва исправится и будет длиться, длиться вечерней жертвою, покуда есть, как фимиам, ликующая песнь.

* * *

Мне сегодня приснилась Гавриловна у высоких небесных перил, улыбаясь, она говорила мне, будто нет больше чёрных дыр: горче горького – в лету кануло, а теперь – пороги, подъём, что в роду её были архангелов имена, и одним ведом, выбирал дед недолго и весело для наследника имя – назвал он его, как благого вестника, что и внучку потом спасал, когда дочь хоронила Гавриловна, когда внук её обижал. Нам не разобраться здесь, Господи, нам не справиться, нам не сдюжить – заполняй все разверстые пропасти, утепляй непомерные стужи, разбавляй ядовитые привкусы, штопай рваные наши раны, донеси Сам то, что не вынести – всё-то омуты да капканы. Доберёмся ли Божьей милостью – Твоей помощью, Твоей силой? «Ты звони», – просила Гавриловна. Я сегодня опять звонила.

* * *

о. Виктору

Тропинками узкими в необозримые дали чуть свет, с недосыпа, а всё ж – за душою-невестой, которая, может ведь, и невесть что – не видали, но с толку не сбитые сыростью, сложностью квеста, густым непроглядным туманом, размытым рассветом – о боги, что так ненадёжны всегда в обращеньи!  – однако, с намереньем твёрдым к перемещенью бредут одиночки, горюши, цыганские дети, что любят рассказывать всякие байки, блуждая, болезным небритым бомжам и визгливым кликушам, дородным особам и богомольным старушкам: «... послы в изумленьи рекут: “Красота-то какая, вкусили мы сладкого, большее нам неизвестно – не знаем, где были, на небе ль, земле в благодати?.."» Притихли и вот ожидают запойного батю – когда он приедет, всё сразу и станет на место. Затеплят лампады, и возгласом «Благословенно…» откроет он небо, и к служащим там херувимам причислены будут чернявый малец и военный, и всё, образующе тайно незримое с ними.

* * *

Воскресный день, обедня отошла. До погружения в привычные дела народ, ещё пленённый благолепьем, берёт просфоры, слушает молебен, заученно касается креста. Но попечений не оставить – суета, перпетуум-мобиле – обычнейшее действо. И, потребив великие Дары, разоблачается священство до поры – чья череда – тому и петь акафист. А в храме наступает тихий час – пол вымыт, свечи и лампады гасят и слышно, как ступает ангел-страж.

* * *

В сиренево-синем, который для всех сотворён, вечерне-усталом, подсвеченном будничном часе, когда с остановки до дома уж путь проторён и тысячу раз повторён, и ходок безучастен, и шагом задумчивым, поступью ль скорой стремясь к жилью обжитому – на кухню, потом к монитору, средь снежных барханов, песка, где потеряна связь в киношных сугробах, неправдоподобных просторах, туда, где всем правят инерция и произвол, и надо бы хоть в выходной на природу, да где бы... – берёзки – белильщик не выбелит – клонится ствол и ветви меняют тончайшие прориси неба.

* * *

Оно не моё, не моё, недавнее стихотворение – в нём путник находит жильё и пищу, умиротворение, блаженный закат и рассвет счастливейший, в брызгах трисолнечных, лишь для сочинителя нет ни утра, ни полдня, ни полночи. Пиши, забывай, оставляй, похлеще страницы пролистывай, такой у судьбы разгуляй – ты ж только свидетель неистовый, где ни привилегий, ни прав, ни навыка благополучия – но, горечью горечь поправ, творится строка и созвучие.