Наталия Кравченко

Наталия Кравченко

Четвёртое измерение № 12 (540) от 21 апреля 2021 г.

Подборка: Любовь застенчиво молчит...

* * *

 

Любовь застенчиво молчит,

себе не позволяя сбыться.

Не каждый разглядит лучи

в её серебряном копытце.

 

Быть может в ней все пять пудов,

хотя на вид тонка как льдинка,

укрытая под слоем льдов,

она жива, но невидимка.

 

Не разрешает быть собой,

не отпускает в область рая,

и палец держит над губой,

как птицу в клетке запирая.

 

* * *

 

Наша связь следов не оставляет,

как звезда дневная не видна.

Но дорогу всё же высветляет,

если в темноте иду одна.

 

То что никогда не станет былью,

растворяя в сумерках лицо,

оседает на столетьях пылью

и на крыльях бабочек пыльцой.

 

То, что не случится — будет завтра,

соловей исполнит вокализ...

Примой погорелого театра

я растаю в зарослях кулис.

 

Пусть я виртуальна, интровертна

и цепляюсь за пустой рукав, -

солнечные зайчики бессмертны,

им не страшно вечное пиф-паф.

 

Если так и тянет оглянуться,

бесы догоняют или кысь,

вверх глядите, чтобы не споткнуться.

Чтобы не упасть, глядите ввысь.

 

* * *

 

А местом встречи стала остановка…

Так прячутся под стреху воробьи.

И было тебе, помнится, неловко

за мусор и окурки у скамьи.

 

Темнеет, как в театре, в зимний вечер.

Казалось, что спектакль шёл про нас…

Всё недостойно мимолётной встречи -

и улица, и город, и страна.

 

Метель мела, забеливая мелом

всю грязь земную волею богов...

Поэтому окурки — это мелочь,

ведь их не разглядеть из облаков.

 

Закат краснел и сумерки смущались,

сгущаясь, словно занавес с небес.

А мы встречались, а потом прощались,

и не было ещё про это пьес.

 

Попытка ведь не пытка, и сама я

уже не вспоминаю это всласть.

Попытка леса, кладбища, трамвая…

Как жаль, что ни одна не удалась.

 

* * *

 

Помнишь, была в небесах кутерьма -

птицы над нами летели...

Я уж теперь и не знаю сама -

было ли то в самом деле…

 

Это был вальса бесчисленный тур,

мы с тобой замерли в трансе -

редкое зрелище птичьих фигур,

в страстном кружащихся танце…

 

Чистое поле и в нём ни аза -

словно всё в мире сначала...

Ты опустил от смущенья глаза,

я потрясённо молчала.

 

И по каким бы дорогам судьба, -

вспомнится вдруг мимолётно:

крыльев тех замысловатые па,

шоу большого полёта…

 

Как они пили небес молоко,

самозабвенно шалея...

Как объясниться им было легко!

Наши слова тяжелее…

 

Часто туда устремляю я взгляд,

в бездну бескрайних просторов -

вдруг они вновь надо мной пролетят…

Но не бывает повторов.

 

Помнит его как в расплывчатом сне

этот, а, может быть, тот свет...

Как отраженье, чего уже нет,

как отголосок и отсвет.

 

* * *

 

Мне нравится, что я тебя зову

так, как никто тебя не называет.

Воочию, в реале, наяву,

(хотя земля, бывает, уплывает).

 

Хотя я и люблю весь алфавит,

есть буквы, что любимчиками стали.

Как будто бы как все они на вид,

но есть у них особые детали -

 

невидимы на посторонний взгляд,

они законам общим не подвластны.

Там гласные так нежно голосят,

согласные не очень-то согласны.

 

«Что в имени тебе моём» — да всё,

огонь костра и тихая лампада,

всё, что в себе лелеем и несём

и что спасём от тлена и распада.

 

Ему уютно у меня во рту,

чуть вылетев — обратно залетает,

и кажется порою, что к утру,

как леденец, на языке растает.

 

Оно во мне как в доме прижилось.

В нём лёгкость и наполовину — шалость.

Мне с ним гулялось, елось и спалось,

(я не могу назвать — какая жалость!).

 

Я говорю не для ханжей и клуш,

скорее, с облаками и богами,

что имя мне твоё в любую сушь

напомнят звуком хлюпающих луж

иль ложечкой, звенящею в стакане.

 

* * *

 

Я столько раз хочу обнять,

что не хватает цифр.

Я так хочу тебя понять,

но не разгадан шифр.

 

Фотографирую себе

на память пару глаз.

Телеграфирую судьбе

заветных пару фраз.

 

Я у себя незваный гость,

а ты как дома будь.

Сама себе я в горле кость,

но ты не позабудь.

 

Смотрю с балкона сверху вниз,

но если вправду — ввысь,

и эта поза — как эскиз,

где даль и близь слились.

 

* * *

 

Как божественную оплошность,

я лелею в свой час земной

драгоценную невозможность

быть с тобою и быть иной.

 

Только то и другое вместе

мне явило бы чудный миг

ликования адских бестий

или ангелов грустный лик.

 

Но привязана я к личине,

своей сути служа рабой.

И по этой простой причине

мне иною не быть с тобой.

 

Но в какой-то другой вселенной,

на орбитах иных планет

сладко пестует дух мой пленный

невозможность любого нет.

 

* * *

 

Поговорить бы, но с кем, и не о чем…

Шлёшь мне фото, и не одно.

Тучку надвинь на глаза, как кепочку, -

помнишь, в том ролике про окно?

 

Очень жарко, глаза усталые.

Ты на даче, глядишь в смартфон.

С твоим видео не расстанусь я.

Всё остальное же — просто фон.

 

Ну, улыбнись же… намокли волосы.

Кепку от солнца скорей надень.

А для меня твоим тёплым голосом

заговорил одинокий день.

 

* * *

 

Даю обет наутро, как проснусь -

жить надо независимо и гордо...

Но лишь к бумаге ручкой прикоснусь -

и нежность перехватывает горло.

 

Ну что мне делать с нею, чтоб унять?

Отдать портным на меховую шапку,

чтоб голову твою могла обнять,

чтоб грела и ласкала лисья лапка.

 

А может лучше высадить в кашпо,

чтоб вырос нежный аленький цветочек…

На что её ещё?… Да ни на что.

Запрятать незаметно между строчек.

 

Окончен день и даль черна как смоль.

Напрасная звезда в ночи светилась.

Цветок засох, а шапку съела моль.

И нежность никому не пригодилась.

 

* * *

 

Тень моя стоит на остановке

в лёгком белокрылом пальтеце.

Как души движения неловки -

всё-то проступает на лице.

 

Словно в зазеркальной панораме -

мы сидим, болтая и резвясь...

Между параллельными мирами

существует призрачная связь.

 

Там теперь на месте пепелища

свищет ветер вместо соловья,

но под слоем снега и пылищи

невредима старая скамья.

 

Неподвластно Лете и обиде,

это место свято и пусто -

та неприхотливая обитель,

наше недворянское гнездо.

 

Взмах прощальный возле остановки,

дирижёрской палочки волшба…

Всё хранится в Божеской кладовке,

даже если это не судьба.

 

Стоит лишь смежить немного веки -

побежит тропинка в райский сад...

Это было в прошлогоднем веке,

это было жизнь тому назад...

 

* * *

 

Я иду налегке по судьбе,

где-то ждёт меня замок воздушный.

Свою жизнь завещаю тебе,

целый ворох любви и скорбей,

мой далёкий смешной воробей,

хоть тебе это вовсе не нужно.

 

Наш трамвайный счастливый билет...

Сохрани его как обещанье

дней без горя, страданий и бед.

Затянулось на несколько лет

перманентное наше прощанье.

 

Суп в осколках и пальца порез

вижу издали внутренним зреньем.

Шёл трамвай нам наперерез,

а потом оторвался от рельс

и в иное свернул измеренье.

 

В этом мире, весёлом и злом,

ничего не вернуть, не поправить.

Но, наш дом отправляя на слом,

я судьбы моей битым стеклом

постараюсь тебя не поранить.

 

* * *

 

Неразличима наша связь,

чужее не бывает друга.

Но всё пряду узоров вязь,

надежды нить ещё упруга.

 

Мил и без милого шалаш.

Любовь ведь индивидуальна.

Я домик нарисую наш

и буду жить в нём виртуально.

 

Из воздуха иль из песка,

из карт ли вознесётся стенка -

там будет прятаться тоска,

не вырываясь из застенка.

 

Никто не обнаружит лаз,

все бури, слёзы канут мимо,

но будет радовать ваш глаз

сюжет, рисунок, пантомима.

 

Не будет мук, разлук, потерь

и панихиды на погосте.

Порой ты постучишься в дверь

и я приму тебя как гостя.

 

И минет много-много лет,

когда скажу из райских веток:

какой изящный менуэт

жизнь станцевала напоследок.

 

* * *

 

Вроде ты ещё тут, далеко от меня не ушёл,

на расстояньи письма и звонка, только голос всё глуше,

и трамваи идут в депо, и цветочек завял в кашпо,

и глаза на снимке больше не смотрят в душу.

 

Мы как будто жители разных с тобой планет.

Твои лайки как будто от холода посинели,

поредели, а после и вовсе сошли на нет.

Я не знаю толком, что по твоей, по моей вине ли,

 

и не знаю, насколько вправду ты одинок,

или просто тебе по большому счёту никто не нужен.

Я теперь тебя вижу в перевёрнутый будто бинокль.

Диалог наш не сближен, он просто предельно сужен.

 

И душа разучилась как прежде с тобой летать.

А была раньше бурной, на цыпочках, на котурнах..

Она может кладбищенской урной когда-нибудь стать,

но я ей никогда не позволю стать уличной урной.

 

Твой кораблик отчалил от берега нашей реки.

Постараюсь прожить без этой печали бумажной,

не смотреть в пустое пространство из-под руки...

Я люблю тебя так же, только это уже неважно.

 

* * *

 

Только на пушечный выстрел — не ближе.

Не прикоснусь ни рукой, ни мечтой.

Сердцу прикажешь, велев: «не боли же»,

ларчик легко открывая пустой.

 

Гайки заверчены все до упора,

хоть их никто не раскручивал впредь.

Да не узнаю я счастья позора,

что на груди доведётся пригреть.

 

Бабочке сердца — большого полёта,

пальцы за крыльями вслед не тяни,

ведь остаётся на них позолота,

бабочку сердца погубят они.

 

Пушечный выстрел пролёг между нами.

Пушечный выстрел — полёт на луну...

И прижимаю к губам я как знамя

слово, спелёнутое в плену.

 

* * *

 

Как ты вышел тогда на звонок из подъезда,

словно ты уже Там...

Исхудавший, родной, беззащитный, болезный,

я тебя не отдам!

 

Я люблю тебя сквозь, вопреки, курам на смех,

всё равно, всё равно!

Твои впадины щёк, кашель твой или насморк -

всё мне озарено.

 

Хоть душа каждый год тренировками в смерти

закалялась как сталь,

но болит как и встарь, и завидует тверди,

и молит: не ударь!

 

Пусть тебя сохранят мои вздохи и охи,

и стихи, и звонки,

пусть тебя защитят всемогущие боги

их щиты и клинки.

 

Пусть тебя оградят эти чёртовы маски,

и молитвы без слов,

и в перчатках слова, и неловкие ласки

из несбыточных снов.

 

Все раскручены гайки, развинчены скрепы,

жилы отворены.

Я тебя защищаю грешно и свирепо,

до последней стрелы.

 

До последнего хрипа в туннельных потёмках,

не пущу на убой.

Как птенца, как ребёнка, слепого котёнка

я укрою собой.

 

Сохрани его сила, лесная, земная,

в потаённом тепле...

Над тобою кружу, ворожу, заклинаю, -

уцелей на земле!

 

* * *

 

Уйму и печаль, усталость…

Но что же осталось взамен?

Осталась великая жалость

без пауз и без перемен.

 

К любимым, к забытым, к болезным,

в слезах коротающим век,

кто в души негаданно влез к нам,

да так и остался навек.

 

Ко всем, за кого мы в ответе,

чьей не удержали руки.

Они беззащитны, как дети,

беспомощны, как старики.

 

Они как комета Галлея,

что скрыли от нас небеса...

Но в мыслях храню и лелею

улыбки, слова, голоса.

 

А жалость не может унизить,

как чья-то чужая слеза.

Она только может приблизить,

чтоб стали родными глаза.

 

О неба великая милость,

надежда, что кто-то нас ждёт...

Жалею о том, что случилось,

о том, что не произойдёт.

 

Жалею всё то, что сгорает

в закате прошедшего дня...

Пусть Бог не простит, покарает,

лишь ты пожалел бы меня.