Михаил Сипер

Михаил Сипер

Четвёртое измерение № 21 (261) от 21 июля 2013 г.

Подборка: Что-то ты недодумал, Господь

В списках значился: R027

«45-й калибр» – конкурсная подборка

* * *

 

Маше Гольц

 

«Ты помнишь его?» – «Да, я помню его.

Мы были знакомы ещё с института.

То пламя давно безвозвратно задуто.

Я больше не знаю о нём ничего».

 

«Ты знаешь её?» – «Да, я с нею знаком.

Она стала первой в длиннющей цепочке». –

«Слыхал, у неё две красивые дочки?» –

«Ну, это от мужа. Я был далеко».

 

Потом помолчали. Смотрели в окно,

Где резал троллейбус рогами пространство.

«Скажите, вы верите ли в постоянство?» –

«Хотелось бы верить. Хотелось бы, но..».

 

«Вы знаете их?» – «Кто ж не знает? Пойми,

Они безупречно друг друга любили...

Их души под звёздами медленно плыли,

Не часто случается так меж людьми».

 

Причудлива память. Порой миражи

В ней выглядят прочно и неколебимо,

А боль нескончаема и нестерпима.

Кружи меня, ветер, сильнее кружи!

 

Вопросы закончились. Всё, господа.

Темнеет. Рождается дождик холодный.

На небе не видно звезды путеводной,

И, значит, дорога ведёт в никуда.

 

* * *

 

Видишь, вон там, за излучиной самой кривой,

В русле зажата, река ускоряет течение.

Небо кончается сразу над жёлтой травой

Или над бурой – тут цвет не имеет значения.

 

Что тогда значимо? Твой очарованный взгляд,

Голос кондуктора тягостный: «Площадь Восстания!»

Знаешь, железные камни в пространстве летят,

Чтобы сгореть, выполняя простые желания.

 

Знаешь, минута нисколько не меньше, чем год,

Это ошибка – не верить подобному факту.

Зоны меняются, время почти не идёт.

(«Выбрось про зону!» – сказал мне угрюмый редактор.)

 

Козыри вышли, но длится и длится игра,

Хочется снова зайти в нескончаемый трафик,

И продолжается жизни святая пора –

Время раздумий, прощения и эпитафий.

 

Листья

 

Опавшие листья сегодня в аллеях не жгут,

Их в кучи сгребают и сыплют в большие мешки,

А после мешки, как большие, представь, пирожки,

Куда-то загрузят и в дальнюю даль увезут.

 

А там, в той дали есть особое место для тех,

Кто стар, пожелтел и не в силах себя содержать,

Их там оставляют в мешках этих синих лежать,

Без ветра, дождей, снегопадов и прочих потех.

 

Вокруг в тишине не видать ни крыла, ни лица,

И им остаётся, являя закатную медь,

Из лопнувшей сини стекая на пыльную клеть,

О чём-то ушедшем шуршать и шуршать без конца.

 

* * *

 

Переулок, пропахший котами,

Мусор в чёрных пузатых мешках...

Жизнь бросала меня на татами

Не по-честному, исподтишка.

Лодка шла неожиданным галсом –

Из меня никудышный матрос...

Всё равно я упрямо держался,

Утирая расквашенный нос.

 

Что могло утонуть – не сгорело,

Кто был люмпен – пробился в князья…

Предавали друзья между делом,

Как меня предавали друзья!

Я менял за квартирой квартиру,

Чтоб себя от невзгод упасти,

Честным быть пред собою и миром,

Ну а там – хоть трава не расти.

 

И в январской промёрзшей пустыне,

И в июньском летящем дожде

Я надеялся: козыри вини,

Хоть давно были крести везде.

Исхлестало порывистым ветром

Занавесок тяжёлую плоть.

Город. Стены. Квадратные метры.

Что-то ты недодумал, Господь.

 

Марку Фрейдкину

 

Жизнь долго не длится, словно грома раскат,

Когда-нибудь надоедает своё тело таскать.

В шуршащих часах – явно излишек песка.

 

Красные и белые тельца плывут наперегонки

В быстром течении единственной той реки,

Чей бег плотиной не укротили большевики.

 

Покрывается кожа лица параллелями,

А может – меридианами, кустами, аллеями.

Мы машем рукой на то, что раньше лелеяли.

 

Волос седеет, редеет и выпадает,

От движений расчёски безудержно пропадает.

И это в то время, когда Африка голодает!

 

Ещё ползут по шершавой бумаге строчки,

Откровения выползают из оболочки,

Но уже ощутимо приближение точки.

 

Весь мир съёживается до картинки в окне.

Ноль семь цикуты – это что, всё мне?

Доволен ли я собою? Вполне, вполне, вполне.

 

* * *

 

С балкона Сашкиного

Вся площадь «Плешки» нова.

А из окна его –

Улица Кунаева.

А мы – не политики,

Не аналитики.

Сидим, красиво

Пьём пиво

И, под стаканов звон –

Самогон.

 

Сидеть – как раз

Занятие простое.

Что вокруг нас?

Время застоя.

Пульс бьёт в виски,

Сжаты кулаки,

Но беспечно лицо худое –

Дело молодое.

На стенах коллекция икон,

На столе – самогон.

 

…Сижу один, спирт в крови,

Вполглаза смотрю TV.

Умерли все,

Трава в росе.

Что об этом блажить?

Надо так прожить.

Я пока ещё тут,

Пусть они подождут.

Я не спешу –

Пишу.

 

Светопреставление

 

Двадцать первого декабря я надену свежие брюки,

Незаношенную рубашку и от «Castro» носки.

Нежным душистым мылом вымою шею, и руки,

И остальные поверхности, как бы ни были далеки.

 

Я очень мелко нарежу, что должно быть нарезано мелко,

А то, что резать не надо, приготовлю цельным куском.

Соседям моим на зависть будет красоваться тарелка,

И все прилипнут к окнам – полюбоваться одним глазком.

 

Совершив подобные действия, я доложу супруге:

«К концу окружающего света полностью готов!»

Главное в этот момент – не начать чихать от натуги,

От осознания важности и от раскачки основ.

 

Выдержанный вискарик станет шляться по пищеводу,

Одновременно спасая от разных излишних бед.

Пусть небосвод расколется и даже нахлынут воды –

Рушащемуся мирозданию дадим симметричный ответ!

 

Что мне конец света, не ежедневный, а одномоментный?

Не обращать внимания на глупую круговерть.

…Двадцать второго наутро, как положено интеллигенту,

Пиво. Затем вискарик. Потом снова пиво. И смерть.

 

* * *

 

Принимаю с трудом перемены, замены, обмены,

Мне не радуют глаз непредсказанность и новизна,

Где, подъём потолка завершая, сдвигаются стены

И темнеет паркет, превращаясь в колодец без дна.

 

Почему так шумят? В душной комнате тесно от крика.

Отменили весь мир, доказав, что он нам ни к чему.

Горек сумрачный вдох, всё опять и случайно и дико,

Как орешки в горсти, век нас щёлкает по одному.

 

Хоть торгуем собой, но что толку от этой торговли?

Потеряв старый путь, где теперь обретаемся мы?

Возле двери в потёках, у дома без стёкол и кровли,

На углу мирозданья, на грани рассвета и тьмы.

 

* * *

 

Игривый ветерок над Шарташом

Волну качает и на берег тащит,

Я, как Ильич, стою над шалашом,

Где с милой рай, как, впрочем, в каждой чаще.

 

Магнитофончик сильно тянет звук,

И «Let it be» длиннее, чем токката.

Мы не расцепим наших тёплых рук

От самого утра и до заката.

 

Летает над Палатками листва,

Роняет лес, как сказано поэтом,

А я ищу, не находя, слова,

Как без тебя мне плохо было летом.

 

Потом пойдём среди густых домов,

Где жизни ритм трамваями навязан.

А может, и не надо этих слов?

Уйму старанья до другого раза.

 

Не хмурь, генсек, со стен густую бровь,

Ведь жизнь моя прекрасна как в поэме:

Со мной – в коротком платьице любовь,

И есть ещё портвейн на УКМе.