Михаил
Синельников

* * *

В пустынях знойного Востока И в дебрях, где в туман бредёшь, Тебе бывало одиноко, Но это мнительность и ложь. Ты проходил нагорным лугом, Въезжал в чужие города, Летал и плыл с незримым другом, Один ты не был никогда.

* * *

Так значит, оказались порученьем Младенчество и Азии жара, И путь в горах к неведомым теченьям, И ночь у материнского одра. Цветные сны в невыносимой школе, Бред приключенья в городе чужом, И торжество, заздравный гул застолья, И яд позора, и удар ножом. Влюблённостей мелькнувших вереница, И та любовь, что жизнь твою прожгла, Теперь должны в словах соединиться, Вернуться из глубокого жерла. И память детства – зеркало колодца, И поздних покаяний времена, И поиск рифмы… Но она найдётся, Призванью твоему подчинена.

* * *

Ранний подъём по неясному зову, Проза и музыка, боль и вина, Всё потому, что ты поднял подкову, Вслушавшись в стихнувший гул табуна. Дальше, всё дальше, за степи и горы, Через селения и города, Через потери, разрывы, раздоры В ночи блужданий и в годы труда. По лабиринтам и аэропортам Снова спешить и ещё дотянуть Твой предрешённый железом истёртым, Первым стихом начинавшийся путь.

* * *

Там чисты, пусть и не богаты, Среди саманов Соседские белели хаты, В кишлак нагрянув. Казалось, и цветенье вишен – В побелке свежей, И в Азии был суржик слышен Живой, заезжий. И возникал, как призрак сладкий В напеве старом, Вишнёвый садик возле хатки* Над Бабьим Яром.

_______________

* «Садок вишневий коло хати…» (Тарас Шевченко)

* * *

Молились, шили, торговали, пели, Играли, скрипкой щёку подперев, Всё вновь благословляли колыбели, Вели на свадьбах плясовой напев. Бечёвкою связали частоколы, Границы мирозданья очертив. Зубрёжка хором слышалась из школы. Наставник был заботлив и ретив. Читали Маркса, в спорах были пылки, В большие уходили города – К образованью, каторге и ссылке. Сюда не возвращались никогда. О, эта повесть злоключений длинных! Смотрю в туманность всех её эпох. Полынь взошла на вымерших руинах И груды пепла скрыл чертополох. Где этот мир? В каком таится звуке И пребывает в космосе каком? Его скрипач коснулся тонкорукий, Тряхнул кудрями и взмахнул смычком.

Карагач

Есть дерево, чей облик строгий С душой сроднился так давно, И часто думаю в дороге, Что где-то шелестит оно. Уже, должно быть, корни шатки, Но круты грубые бугры, Родные жилистые складки Столь неуступчивой коры. И вот желание какое – Ещё притронуться хочу, Ещё на миг прильнуть щекою К ровеснику-карагачу.

Гармсиль

Всё чудится мне знойный день И поднимает пыль, И шевелит деревьев сень Горячий вихрь – гармсиль. С дороги дальней не свернуть, Всё жарче суховей, И всё ж смягчает этот путь Тень красоты твоей.

Камни

Порой соседствуя с рубином, Но только розов, нежно-ал, В месторождении глубинном Найдётся на Памире лал. Священным слывший в Вавилоне, Вдруг бадахшанский лазурит Является на крутосклоне И перед путником горит. Вся Индия – сокровищ груды. Там, в Агре, славится гранат, Кругом – сапфиры, изумруды… А бирюзой Иран богат. Но кажется большим сапфиром, Сияющим со всех сторон, В блаженстве и нагим и сирым, Но сладостным ночной Цейлон. Он видится преддверьем рая, Густой и тёмно-синий сплошь, И, вероятно, умирая, Ты в эту синеву войдёшь.

Мои книги

Вот собрание Бартольда*. Всё целиком Я купил его в давние, лучшие годы. И, поскольку я с этим изданьем знаком, Не хочу я ни власти, ни внешней свободы. Ни богатства… Нелепа за ним беготня. Ни почёта… Довольно печали и света! Ибо счастье, которое есть у меня, Обладанье двухтомником марксовским Фета.

_______________

* Бартольд Василий Владимирович (1869–1930) – величайший российский востоковед.

Слова

«Вернулась в дом родной, Электра!»** – Запел неведомый гоплит. Как будто выхватил из спектра Пятно, которое горит. Все стали в помысле едины, Прислушавшись к тому, кто пел, И вот пощажены Афины, И Парфенон остался цел. Куда податься нищей деве? Но между тем при звоне лир Дышал, пульсировал во чреве Незримый, не рождённый мир. Ещё и Демосфен родится, Придут Менандр и Теофраст… Теней проходит вереница И всем в Аиде бог воздаст. Еще в театрах город ставил То, что растрогает до слёз. Всё так, пока не прибыл Павел И первых слов не произнёс.

_______________

** Отсылка к Еврипиду.

* * *

Явись, отвергнутая Федра, Отрада гибнущих сердец! Алиса Коонен, как щедро Разнообразил жизнь Творец! Ты в Индостане обитала, Ты слышала афинский хор. Оставленная Саконтала, Ждёшь воздаянья до сих пор! Из отлучения от сцены Над опустелою Москвой Ещё взывает драгоценный, Холодноватый голос твой.

Фёдор Кузьмич

Сибирский скит, где старец яснолицый, Припоминая горестно отца, Ещё блуждал в раздумьях о столице, И сожаленьям поздним нет конца. Так далеко балтийский воздух стылый! А здесь дыханье вольное дано. Предерзкий Пушкин и Жуковский милый Там что-то пишут. Впрочем, всё равно. Пора перечитать «Четьи-Минеи». Ох, не забыть пред тем, как умереть, Записки – в печку! Мысли всё грустнее… Однако за окном прошёл медведь. А там над аркой вздыбленные кони, Там гроб пустой, но словно бы ты сам В той пустоте! Там ангел на колонне С твоим лицом, воздетым к небесам.

* * *

На мелочь душу не выменивай. Лишь знай: оттенки – страсть не новая. Вот Анненский – ещё сиреневый. Ахматова – уже лиловая. Я вырос невзначай в расселине. Иль косточку сронила птица? И в свой оттенок тёмной зелени Мне предстоит ещё вселиться.