Михаил
Серебринский

Снимок

Остановить мгновение несложно.
Сложнее – по частям восстановить,
Собрать в картинку, как фотохудожник,
А, может, как фотограф, – проявить.

В пять лет в окошке фотоаппарата
Я видел бабушку ещё живой,
Жасмин, крыльцо, внизу окошка – дату.
Для техники нехарактерен сбой:

Хватает резкости, хватает светосилы.
На снимке – бабушка. Воссоздан быт.
Но бабушка тем летом говорила
Со мной в последний раз, а здесь – молчит.

* * *

В саду цветёт желтофиоль.
Прислушайся, какое слово!
Как будто плавит канифоль
Господь, и всё уже готово

Для спайки двух отдельных слов:
Одно – осенне-жестяное,
Как жук, пожухший до краёв.
С ним Бог спешит спаять иное:

Оно – фиалка, выдох, дым,
Итог внесёт Адам, напарник,
В талмуд садовый, а за ним –
Синеголовник, золотарник.

* * *

Мотылёк залетел в окно,
Он бы рад был остаться, но
Понял, что ничего не сулит
Наш с ним совместный быт.

Мотылёк стучался в окно –
Я его отпустил бы, но
Думал: холодно. Здесь вдвоём
Лучше, чем за окном.

Ничего не решив, мотылёк
Хлопал крыльями о потолок,
С ломких крыльев сбивал пыльцу.
Ночь подходила к концу.

Утром я его сжал в горсти,
Отпустил за окно – лети.
Ничего. Только след на руке.
Речь, конечно, не о мотыльке.

* * *

Я знаю, мы были знакомы всегда.
Когда ты была мотыльком в мезозое,
Искал тебя по разноцветным следам
От крылышек. Был голубой стрекозою.

На древнюю пленку фасеточных глаз
Снимал тебя в листьях, хвощах и кораллах.
Жаль, нам не достать этих снимков сейчас, —
Две эры спустя ты бы точно признала,

Как много взяла от того мотылька:
Глаза цвета листьев и краски на веках,
А трепет (по телу и до холодка),
Что свойственен бабочке — не человеку?

Ты думаешь, все это — милый пустяк.
Спокойна, как лес перед древней грозою,
Внимательно смотришь. Не веришь? Пусть так.
А там в мезозое, а там в мезозое...

* * *

С начала веков до древнейших времён
Я был по-другому влюблён:
Не знал, что есть ты, что есть дерево клён
Под нашим окном. Был влюблён

В хвощи, в каменистые лапы цветов,
В жучков с кулачок, в паучков.
На серьги тебе не таскал комаров
С янтарных болот и лесов,

Но слушал грозу и, конечно, хотел
Делить её с кем-то. Прожил
Сто жизней. Рассыпались лилии в мел,
Хвощи – на две тысячи жил.

Проснулся спустя не бог весть сколько лет
И сразу в родные глаза –
Твои – заглянул: в них был тот же рассвет
И та же над клёном гроза.

* * *

Когда окно сломалось, целый сад
Ворвался в быт, отряхивая ветки.
Был низкий гул, точнее – голоса
Деревьев. Было оханье соседки.

Был параллельный псевдоперевод
Синиц. Точнее – птичье говоренье.
Был иней, тут же севший на комод,
И у окна – людей столпотворенье.

Все силились скорее починить
Замок (по интуиции, на ощупь),
Чтоб саду дать отпор и не пустить
На обжитую, тёплую жилплощадь.

В окне шёл снег. В саду скрипел настил.
Окно поддалось к середине ночи,
И сад ему, конечно, уступил.
В квартире стало тише, одиноче.

Рождение Венеры

Она за шторкой родилась
В подтёках капель
И пенным локтем оперлась
О потный кафель.

Причастность к морю выдавал
Акрил с эмалью
И ванны створчатый оскал,
Как у бивальвий.

По волосам стекал бальзам
На грудь, на спину.
Напрасно прыгали к ногам
С панно дельфины,

А распалённая трава -
Ползла на стены.
Прикрыли пах едва-едва
Комочки пены.

Ещё – была отражена
В зеркальной дверце
На миг, когда звала она
Дать полотенце.

Мелькнула шторка, я застыл
У края ванны
И Боттичелли ей простил,
И Тициана.

* * *

В квартире отключили воду.
Мир допотопен. Мы с женой
Исследуем его природу,
Как Утнапишти или Ной.

В графинах – жажда. Фу-ты, ну-ты!
Как фляги сочные полны,
Одни сезанновские фрукты
С издёвкой смотрят со стены.

Воды! Измором брали древний
Урук и Мемфис. А сейчас –
(Воды! Царю и благоверной!) –
В столице снова морят нас.

Ты, аварийщик, видел виды,
Знал гнев на жениных губах –
Пойми, сады Семирамиды
По всем балконам терпят крах!

Сверни ключом безводный, божий –
О ангел жёлтый – грешный мир.
Воды! Я скоро сам скукожусь,
Как в притче у Христа – инжир.

Уже летит стрелой гарпунной
Жена в контору ЖКХ.
Пообещайте деве юной
Воды (подальше от греха).

* * *

У зеркала красишься. Крутишься час.
Зайду со спины, загляну:
По тропам лесным вдоль озёрчатых глаз
Друиды идут на войну.

Их копья-ресницы, от туши черны,
В шеренгу смыкаются, в строй.
Моргнёшь – и уже по законам войны
Один строй идёт на второй.

А выше, где веки, там крыльями бьют
Две синие птицы, но не
Из сказок. А те, что ждут сумерек, ждут
Убитых на этой войне.

А губы, как вечер, бордово-красны...
Ты смотришь, готовая в бой,
В глаза мне. Секунда. Форпосты сданы,
И я завоёван тобой.

Но утром, когда мы пойдём на покой,
Дай отдых своей красоте.
Люблю тебя гордой и дважды – такой:
В твоей простоте, наготе.

* * *

Ты трубку не берёшь – мне говорят,
Что номер недоступен или занят.
И я молчу, пока весь мир терзает
Сеть проводов, сплетённых наугад.

Пока ты занята, звонит Желтков
Княгине Вере. Он влюблён, неистов.
Он был маньяком – стал телефонистом,
Чтоб совершать по тысяче звонков.

Мне б вызвонить тебя хотя бы раз.
Ответь (мои гудки – да богу в уши)!
Не встретиться – разок тебя послушать,
Восстановить утраченную связь.

Не хочешь говорить. Я виноват.
Как нищий Лир вертел в руках корону,
Верчу напрасно трубку телефона –
Полцарства и тебя вернуть назад.

Но ты молчишь, и я почти сдаюсь.
Так уходил последний император
Отречься от страны на коммутатор.
Я был неправ. Казни. Я не боюсь.

А линии как будто бы назло
Трещат, гудят. Я верю, что нас снова
Соединят. Я помню, было слово.
Меж нами было сло...
              – «Алло..., алло...».

* * *

На моём столе забыла,
Собирая вещи,
Бусы. Смотрят из-под пыли
Ранки свежих трещин.

Как смешно: не пережили
Нашего разлада,
Треснули, покрылись пылью
Камешки агата.

Я тебе, конечно, бусы
Передам при встрече.
Жизнь большая – обобьются,
Не заметишь трещин.

Только раз сожмёшь руками:
«Ничего, на месте».
Сердце не агат, не камень –
Ну а если треснет?

Друиды

Когда их земли грабил вечный Рим,
Они ушли в леса, где корни, шишки
Общались с ними тайно, еле слышно,
На языках, что мы не повторим.
Друиды знали: лес необорим.

Их вождь и жрец, верзила Каратак,
Как астроном, чертил на теле руны,
А после – реки пели, будто струны:
«Мы не сдадимся Риму просто так!».
Ещё вещал верзила Каратак,

Что всюду зачарована вода:
Захватчики переломают ноги,
Но не пройдут священные пороги,
Хотя и знал: всё это – ерунда,
Бо не имеша мёртвые стыда.

Рим победил. Уже не по лесам –
По кабакам от Мойки и до Рейна –
Друиды глушат джин, смешав с портвейном,
Вверяя слух забытым голосам.
Теперь они – поэты (как я сам).

Я связан с ними древним ремеслом,
И я прошу их не молчать: припомним
Обиды миру, выйдем из подполья!
Опять смешают с грязью – поделом.

Бо мы едины духом, не числом!