Михаил Ромм

Михаил Ромм

Четвёртое измерение № 20 (260) от 11 июля 2013 г.

Подборка: Болид, мавзолей и... мама

Болид 

 

To John Sardina

 

Болид – яркое космическое тело, ярче планеты Венера,

несущееся в пространстве с огромной скоростью. 

 

Прошло пятнадцать лет. Я встретил Джона здесь,

В метрическом пространстве клонов и амбиций.

Весь вид его твердил: «В прошедшее не лезь

И не болтай про небеса Аустерлица».

 

Как будто что-то в жизнь вошло, чего тогда,

Пятнадцать лет назад, ещё не испытал он.

Развод, женитьба, смерть, неправедность суда –

Не знаю, что скрывалось в облике усталом.

 

Заметно поседел. Чудно не поседеть

За эдакие сроки! Лоб как будто вырос.

Меня он разглядел и улыбнулся средь

Каких-то бутербродов, что он брал на вынос.

 

«Да, много лет прошло!» – «О, много лет прошло!»

И разговор повис, подобно башне в Пизе.

Он всё сказал давно, а повторять грешно,

Ха-ха, и разошлись, как корабли в круизе.

 

Припомнилось, когда остался я один

И сумерки пришли в ежевечернем сплине,

Что дед его ловил в Италии сардин

Ещё до мировой войны, при Муссолини.

 

Субтропики! Нежны сардинские юга,

Прекрасны средиземноморские русалки,

И незачем бросать родные берега,

Но Муссолини! – рыбакам не до рыбалки.

 

В один осенний день ушёл рыбацкий бриг

На запад, в Гибралтар и дальше, дальше, дальше...

На бриге белый флаг провозглашал блицкриг,

Молниеносный штурм без пошлости, без фальши,

 

Без шовинизма, без непрошеных гостей:

Багровых маков, эдельвейсов под ногами,

Без чёрной свастики и воинских частей,

И броненосцев с огнестрельными рогами.

 

Бежать, спасать семью туда, где ты – игрок:

Австралия, Канада, Штаты... дно морское.

Ты беженец, и выбор, стало быть, широк,

Гораздо шире, чем Москва и Подмосковье.

 

Я вспомнил тот рассказ, что много лет назад,

Разоткровенничавшись, весело поведал

Мне сын изгнанника. Теперь он был зажат

Тисками времени, тем более, обедал.

 

Теперь он был не склонен говорить со мной

О прошлых временах, о доме и работе.

В тот летний день стоял жестокий зной

И дело продвигалось медленно к субботе –

 

Он не хотел общаться. Без обиняков

Я понял и не спотыкался на обидах.

Подумал: ностальгия – дело стариков,

А мы летим, летим стремительно в болидах,

 

Ярчайших капсулах, у каждого – своя,

И страшно ненароком встретиться в эфире

С ракетами чужих осколков бытия,

Чужих исходов, чисел... Иова... Псалтири... 

 

5–6 декабря 2011 года  

 

Мавзолей 

 

На горной дороге мы встретили дом,

Из дерева сделанный полностью: в нём

Из дерева стены, из дерева крыша

И окна, и двери, и каждая ниша.

 

На доме написано было: «Медведь

И дуб», а вокруг нарисована снедь,

Что значило: вот заведенье лесное,

Где пиво и кофе, а также съестное.

 

Мы припарковались, вошли в ресторан.

В дверях, улыбаясь, стоял ветеран,

Как видно, хозяин, и был он огромен –

Косматый жилец деревянных хоромин.

 

Обтёсанный стол из огромной доски,

И стулья резные стоят щегольски.

Всё лаком покрыто, чтоб ни заусенца.

Кирпичный камин – перифраз отщепенца.

 

Хозяйка в переднике. Зубы вразброд,

Весомая грудь, ненакрашенный рот.

Она, улыбнувшись, ладонью-лопатой

Меню положила на стол угловатый.

 

«Увы, чем богаты...» – известный пароль,

Сомненья клиентов он сводит на ноль

В таких ресторанах при дальней дороге –

В горах ли, в пустыне стоят недотрогой

Харчевни, встречая клиентов на час –

Так было от века, и так же сейчас.

 

Тем временем я осмотрелся и вижу:

Здесь ствол вековой упирается в крышу!

 

Ну да, в центре зала из пола пророс

Разлапистый дуб и пробился насквозь,

А ветвь толщиной в две ладони хозяйки

Увязла под крышей подобием спайки.

 

Тут я изумился (поскольку поэт).

«А дубу шестьсот приближается лет!» –

Хозяин увидел моё изумленье,

И вмиг распушил он своё оперенье:

 

«Дуб старше Колумба, а этот вот дом

Построил когда-то прапрадед мой Том,

И мебель, и стены, – он пел саблезубо, –

Всё сделано тоже из этого дуба».

 

Блестел в полутьме лакированный ствол.

Я встал и поближе тогда подошёл –

Холодный, без кожи и без заусенца,

А рядом, в камине, трещали поленца.

 

«И что же, хозяин, – спросил я, – весь дом,

А также столы и скамейки, что в нём,

Всё это из дерева, из одного лишь?!

Ты, старче, действительно правду глаголешь?»

 

И он засмеялся: «Послушай, сынок,

Ты прав, дуб, действительно, не одинок

Был некогда здесь, в девятнадцатом веке,

Пока не явились сюда человеки.

 

Легенда семейная есть с бородой:

Поблизости брат его рос молодой,

Чья крона сочна, зелена и тениста,

А был он моложе лет, где-то, на триста, –

Его-то прапрадед под корень срубил

Для мебели этой, а может, стропил».

 

Я поднял глаза к потолку, на стропила,

Задумчиво мямлил: «Что дальше-то было?»

 

«Ну, что?.. Здесь прапрадед мой корни пустил,

Вернувшись с Гражданской, детишек растил.

Здесь прадед...» –

«Постой, за кого воевал-то?»

 

«Неважно, забылось... пусть будет за Гранта.

Здесь прадед родился и бабка, и мать,

Мне тоже здесь роды пришлось принимать,

 

А там, за оградой, где свежая хвоя,

Мы кладбище держим – своё, родовое».

 

Я слушал и слушал, но думал сугубо

О дубе, вернее, о мумии дуба.

 

Хозяин болтал и про то, и про это:

Футбол и бейсбол, и про жаркое лето,

Лесные пожары, весенний потоп...

А я сомневался: здесь дом или гроб?

Зарубки на дереве – дань юбилеям –

Увидел и понял: дом стал мавзолеем,

 

Кому-то могилой, кому-то тюрьмой,

Кому-то свободой от смерти самой...

 

Мы вышли на воздух, вдохнули мороз,

Богатый озоном, как золотом – Крёз,

Я голову поднял: над самою крышей

Обрубок ствола пробивается выше,

И там, наверху, развевается флаг...

Храни тебя Господи, дом-саркофаг! 

 

3–5 января 2012 года

 

Москва – Одесса 

 

посвящается маме

 

1. Одесса

 

Когда-нибудь приеду я в Одессу,

Мой дед Арон там в юные года

В театре выступал, в балетных сценах,

А в море заплывал так далеко,

Что берег виден был, как горизонт.

Когда-нибудь приеду я в Одессу,

Но это будет город уж не тот,

Что дед однажды, 75 лет назад,

Оставил, перебравшись в Третий Рим

И там создав семью.

Его отец

И мать

В Одессе жили до войны.

Однажды

Пришли нацисты, и последний мост

Москва – Одесса

Был навеки взорван,

И никогда потом уж, никогда

Мой дед не возвращался в этот город...

Мой дед жил долго, умер в новом веке.

Меня в Одессу он не приглашал,

И я там не бывал.

Когда-нибудь... 

 

2. Музыка

 

Недавно я был на концерте оркестра Андре Рею

И видел там деда Арона, который давно в раю.

Увы, я не знал его в прежние годы, увы, не знал,

А тут распознал вдруг по силуэту...

                                                                А этот зал,

И каждое кресло, и каждый проход меж кресел

Был весел мажорной музыкой, жутко весел.

Я тоже был весел и пьян разноцветным светом,

Но деда припомнил, увидел – лишь силуэтом

Меж кресел в зале. Мой дед подпевал оркестру,

Особенно в такт «Болеро» это было к месту,

А также, когда заиграли «Полюшко-поле»,

Я вспомнил подругу седых волос его, тётю Полю.

Но всё это – я, это детство проснулось, юность,

И кровь моих предков одесских тоже проснулась,

И кровь моих предков, которые по пустыне

Ходили когда-то, а я ведь хожу доныне,

Я с ними хожу впотьмах, борода седая,

Всё тот же еврейский мякиш в душе снедая. 

 

3. * * *

 

Чем меньше слов,

Тем звонче речь.

И мой глагол

Пора пресечь.

Пора уйти

От тех длиннот,

Что нас влекут

В тоску болот,

Пора понять,

Что краткость есть

Полёт пера.

Длинноты – жесть. 

 

4. Москва

 

Когда-нибудь, встретившись с дедом снова,

Я попрошу досказать мне один рассказ...

 

Лето. Полдень. Влажность. Москва. Кусково.

Гости столицы. Дети. Рабочий класс.

Старые клёны, дубы, берёзы поменьше.

Посередине поляны – главный вожак.

Лес был, но так себе лес был, и жил там леший,

Так себе леший, вполне рядовой лешак.

Старая песня была ему слаще новой,

Но за железной дорогой, что в двух шагах,

Город гремел, и, ко всему готовый,

Леший безропотно прятал по дуплам страх.

В юности было светло, не свербело в подкорке,

Песни слагал про любовь и письма писал.

Но укатали и сивку крутые горки,

Леший познал, кто лорд здесь, а кто вассал,

Позеленел, чтоб навеки с листвой сродниться,

Чтоб не лежать в светлое время суток ничком.

Ибо лицо – не то, что людские лица:

Кровь зелена и вздёрнутый нос сучком.

Он растекался по древу, любя порядок,

Всем улыбался и кланялся, и шутил,

И оттого был людям почти не гадок,

Даже детей своих лешенских окрестил,

Чтобы никто не смог углядеть в них порчу,

Чтобы жилось его детям легко, светло.

Дожил до старости, умер беспечно ночью,

Зимнею ночью, и снегом его замело.

Через три месяца снежный покров растаял,

И на поляне, той самой, где умер он,

Дерево выросло. Крона его густая...

 

Странные сказки прятал за пазухой дед Арон. 

 

5. Панихида

 

Дед был добряком и душегреем,

Не любил рисковых авантюр,

Средь евреев не был он евреем,

В сущности, пройдя антигиюр*.

Дед мой человек был осторожный:

Никогда не лез он на рожон,

С давних пор остался в нём подкожный

Страх, который мог бы быть смешон,

Если б не московская прописка,

Да ещё на Набережной дом...

Чёрный ворон опускался низко

По ночам над Каменным мостом,

Краткий шум на лестничной площадке,

Тишина к утру на этажах…

Новые жильцы. В сухом остатке –

Идеалы, идолы и страх.

Страх туманом утренним садится,

Москвичей в заложники беря.

Каждая истории страница

Вышла из страниц календаря.

Дед был человеком с чувством долга,

Никогда не верил чудесам

И не знал, что проживёт так долго,

Что потом дивиться будет сам.

Он не опускался до обиды,

В разговорах был, скорее, нем.

Пережил такие пирамиды:

НЭП, социализм и МММ!

Странные дела происходили,

Всех не рассказать в один присест…

Что ещё припомнить? На могиле

Был начертан лазаревский крест.

Дед мой был большой любитель правил,

Но в одном – чудовищно не прав:

Мемуаров так и не оставил,

Хоть и был изрядный каллиграф.

Путь от правды к мифу есть крещендо,

Вот, и дед мой тоже мифом стал.

Пусть живёт семейная легенда –

Голос предков, ледяной кристалл. 

 

6. Кода

 

Вот проплыла и эта полоска света,

Что остаётся, когда позади сюжет?

Что есть поэзия? Кроме души поэта,

Нет ничего. Поэзия – сам поэт.

 

Как хорошо, окончив трактат о Боге,

Песню о жизни, сказ о родной стране,

Перевести дыхание в эпилоге,

С новорождённым оставшись наедине.

 

В этот момент посмотреть на зарю заката,

Перелистать страницы черновика

И улыбнуться, и выпить бокал муската –

Всё, что ты выжал из русского языка. 

 

21–26 марта 2013 года

 

---

*Антигиюр – слово, придуманное автором.

Гиюр – процедура обращения нееврея в евреи.