Михаил Кузмин

Михаил Кузмин

Дамы, дамы, молодые люди, 
Что вы не гуляете по липкам, 
Что не забавляетесь в Давосе, 
Веселя снега своим румянцем? 
Отчего, как загнанное стадо, 
Вы толпитесь в этом душном зале, 
Прокурора слушая с волненьем, 
Словно он объявит приз за хоккей? 
Замелькали дамские платочки, 
Котелки сползают на затылок: 
Видно, и убитую жалеют, 
Жалко и убийцы молодого. 
Он сидит, закрыв лицо руками; 
Лишь порою вздрагивают уши 
Да пробор меж лаковых волосьев 
Проведен не очень что-то ровно. 
Он взглянуть боится на скамейку, 
Где сидят его родные сестры, 
Отвечает он судье, не глядя, 
И срывается любимый голос. 
А взглянул бы Вилли на скамейку, 
Увидал бы Мицци он и Марту, 
Рядом пожилого господина 
С черной бородою, в волчьей шапке.. 
Мицци крепко за руку он держит. 
Та к нему лисичкою прижалась. 
- Не волнуйтесь, барышня, о брате: 
Как бы судьи тут ни рассудили, 
Бог по-своему всегда рассудит. 
Вижу ясно всю его дорогу, - 
Труден путь, но велика награда. 
Отнимаются четыре чувства: 
Осязанье, зренье, слух - возьмутся, 
Обонянье испарится в воздух, 
Распадутся связки и суставы, 
Станет человек плачевней трупа. 
И тогда-то в тишине утробной 
Пятая сестра к нему подходит, 
Даст вкусить от золотого хлеба, 
Золотым вином его напоит: 
Золотая кровь вольется в жилы, 
Золотые мысли - словно пчелы, 
Чувства все вернутся хороводом 
В обновленное свое жилище. 
Выйдет человек, как из гробницы 
Вышел прежде друг Господень Лазарь. 
Все писцы внезапно встрепенулись, 
Перья приготовили, бумагу; 
Из дверей свидетелей выводят, 
Четверых подводят под присягу. 
Первым нищий тут слепорожденный 
Палкою настукивал дорогу, 
А за ним домашняя хозяйка - 
Не то бандерша, не то сиделка. 
Вышел тут же и посадский шкетик, 
Дико рот накрашен, ручки в брючки, 
А четвертым - долговязый сыщик 
И при нем ищейка на цепочке. 
Встали все и приняли присягу. 
- Отчего их четверо, учитель? 
Что учил ты про четыре чувства, 
Что учил про полноту квадрата, 
Неужели в этом страшном месте 
Понимать я начинаю числа? 
Вилли, слушай! Вилли, брат любимый, 
Опускайся ниже до предела! 
Насладись до дна своим позором, 
Чтоб и я могла с тобою вместе 
Золотым ручьем протечь из снега! 
Я люблю тебя, как не полюбит 
Ни жена, ни мать, ни брат, ни ангел! - 
Стали белыми глаза у Вилли, 
И на Мицци он взглянул с улыбкой, 
А сосед ее тихонько гладит, 
Успокаивает и ласкает; 
А в кармане у него конвертик 
Шелестит с американской маркой: 
«Часовых дел мастеру в Берлине, 
Вильмерсдорф, Эммануилу Прошке». 
  
          1928