Михаил Дудин

Михаил Дудин

О мертвых мы поговорим потом. 
Смерть на войне обычна и сурова. 
И все-таки мы воздух ловим ртом 
При гибели товарищей. Ни слова 
  
Не говорим. Не поднимая глаз, 
В сырой земле выкапываем яму. 
Мир груб и прост. Сердца сгорели. В нас 
Остался только пепел, да упрямо 
  
Обветренные скулы сведены. 
Трёхсотпятидесятый день войны. 
  
Еще рассвет по листьям не дрожал, 
И для острастки били пулеметы... 
Вот это место. Здесь он умирал - 
Товарищ мой из пулеметной роты. 
  
Тут бесполезно было звать врачей, 
Не дотянул бы он и до рассвета. 
Он не нуждался в помощи ничьей. 
Он умирал. И, понимая это, 
  
Смотрел на нас и молча ждал конца, 
И как-то улыбался неумело. 
Загар сначала отошел с лица, 
Потом оно, темнея, каменело. 
  
Ну, стой и жди. Застынь. Оцепеней 
Запри все чувства сразу на защелку. 
Вот тут и появился соловей, 
Несмело и томительно защелкал. 
  
Потом сильней, входя в горячий пыл, 
Как будто сразу вырвавшись из плена, 
Как будто сразу обо всем забыл, 
Высвистывая тонкие колена. 
  
Мир раскрывался. Набухал росой. 
Как будто бы еще едва означась, 
Здесь рядом с нами возникал другой 
В каком-то новом сочетанье качеств. 
  
Как время, по траншеям тек песок. 
К воде тянулись корни у обрыва, 
И ландыш, приподнявшись на носок, 
Заглядывал в воронку от разрыва. 
  
Еще минута - задымит сирень 
Клубами фиолетового дыма. 
Она пришла обескуражить день. 
Она везде. Она непроходима. 
  
Еще мгновенье - перекосит рот 
От сердце раздирающего крика. 
Но успокойся, посмотри: цветет, 
Цветет на минном поле земляника! 
  
Лесная яблонь осыпает цвет, 
Пропитан воздух ландышем и мятой... 
А соловей свистит. Ему в ответ 
Еще - второй, еще - четвертый, пятый. 
  
Звенят стрижи. Малиновки поют. 
И где-то возле, где-то рядом, рядом 
Раскидан настороженный уют 
Тяжелым громыхающим снарядом. 
  
А мир гремит на сотни верст окрест, 
Как будто смерти не бывало места, 
Шумит неумолкающий оркестр, 
И нет преград для этого оркестра. 
  
Весь этот лес листом и корнем каждым, 
Ни капли не сочувствуя беде, 
С невероятной, яростною жаждой 
Тянулся к солнцу, к жизни и к воде. 
  
Да, это жизнь. Ее живые звенья, 
Ее крутой, бурлящий водоем. 
Мы, кажется, забыли на мгновенье 
О друге умирающем своем. 
  
Горячий луч последнего рассвета 
Едва коснулся острого лица. 
Он умирал. И, понимая это, 
Смотрел на нас и молча ждал конца. 
  
Нелепа смерть. Она глупа. Тем боле 
Когда он, руки разбросав свои, 
Сказал: «Ребята, напишите Поле - 
У нас сегодня пели соловьи». 
  
И сразу канул в омут тишины 
Трёхсотпятидесятый день войны. 
  
Он не дожил, не долюбил, не допил, 
Не доучился, книг не дочитал. 
Я был с ним рядом. Я в одном окопе, 
Как он о Поле, о тебе мечтал. 
  
И, может быть, в песке, в размытой 
     глине, 
Захлебываясь в собственной крови, 
Скажу: «Ребята, дайте знать Ирине - 
У нас сегодня пели соловьи». 
  
И полетит письмо из этих мест 
Туда, в Москву, на Зубовский проезд. 
  
Пусть даже так. Потом просохнут слезы, 
И не со мной, так с кем-нибудь вдвоем 
У той поджигородовской березы 
Ты всмотришься в зеленый водоем. 
  
Пусть даже так. Потом родятся дети 
Для подвигов, для песен, для любви. 
Пусть их разбудят рано на рассвете 
Томительные наши соловьи. 
  
Пусть им навстречу солнце зноем брызнет 
И облака потянутся гуртом. 
Я славлю смерть во имя нашей жизни. 
О мертвых мы поговорим потом. 
  
          1942


Популярные стихи

Вера Инбер
Вера Инбер «Девушка из Нагасаки»
Владимир Соколов
Владимир Соколов «Вдали от всех парнасов»
Эдуард Асадов
Эдуард Асадов «Разговор с другом»
Николай Рубцов
Николай Рубцов «Я умру в крещенские морозы»
Аркадий Пахомов
Аркадий Пахомов «Любимая, в такие времена»