Марк Шехтман

Марк Шехтман

Четвёртое измерение № 31 (379) от 1 ноября 2016 г.

Подборка: Земляк Армагеддона

Homo poeticus

 

Нахлебавшись лиха, славой не задеты,

Доживают тихо русские поэты.

В кривенькой слободке после всех скитаний

Мрут они от водки и воспоминаний.

 

Слушать старика мне довелось когда-то.

Он ронял, как камни, имена и даты,

Говорил спокойно, что судьбой не вышел,

Что писал достойно, что на зоне выжил...

 

Анечка и Боря слушали, хвалили.

Славен путь их горький, а его забыли.

Не вошёл в анналы! Лишь пылится где-то

В тощеньких журналах дюжина сонетов.

 

Были в жизни дали, чуждые пространства,

Только не совпали сердце и гражданство.

Был, как все, приличен, сыт и осупружен,

Но в таком обличье стал себе не нужен.

 

Ведь кому расскажешь, что твоя дорога

Там, где словом свяжешь мир, себя и Бога?

Мир, себя и Бога! – и чтоб жребий сбылся...

Не судите строго. Он таким родился.

 

Баллада о кларнетисте

 

На базаре сюжет загадочен –

Не фантазия и не сон! –

Человек во фраке и бабочке,

И толпа с четырёх сторон,

И внимает она до одури,

Как в иной ипостаси души

Кларнетист Тель-Авивской Оперы

Музицирует за гроши…

 

Над толпой мотив извивается,

Завораживает, гнетёт...

Раз в неделю он отправляется

В Хайфу, в Тверию или в Ашдод,

И с собою не фирменный возит он

Чёрный с золотом свой кларнет, –

Костяную, колена козьего,

Дудку чуть не библейских лет.

 

Он обычаю свято следует,

Богу клятву дав потому,

Что от рук отцовых и дедовых

Эта дудка досталась ему.

И – как гены неандертальцев,

Что глубинно таятся в нас, –

Сами правят душой и пальцами

Острия музыкальных фраз.

 

Так пляши над торжищем мусорным,

Память-музыка, всё быстрей,

Ты, чей автор не Моцарт, не Мусоргский, –

Авраам, Давид, Моисей!

Ты полна пастушьего свиста,

Бурь и засух! Твой норов лют!

 

Плачут, слушая кларнетиста.

Плачут, слушают, подают...

 

Женский портрет с эпилогом

 

Прекрасны были женщина и год,

А рухнули в разруху и разлуку.

 

Похожая на августовский мёд,

На яблоко, клонящееся в руку,

Была она. И было ей дано

Не делать ни движенья вполнакала:

Шла – как летела, и пила вино,

И плавала в грозу, и хохотала.

 

В ней жар переливался, как в огне.

Без умысла игрива и надменна,

Она и видом удалась вполне –

Прекрасная славянская сирена.

Мужскому взгляду было не уйти:

Её задев – он плыл за нею, вторя

Свеченью линий бёдер и груди;

И меркло небо, и стихало море...

 

Она – и это чувствовал любой, –

Во всём держась своей манеры броской,

Входила даже в воду, как в любовь, –

С улыбкой и распущенной причёской.

Уплыв, ложилась на спину она,

В голубизне утрачивая тело,

И пепельных волос её волна

С морской волной сливалась и темнела.

 

Купалась в тонком. А могла – и без,

И шла из вод, самой себя не пряча.

Славянка, Афродита, чудный бес!

Но Бог – её ли? мой? – уже назначил

Судьбу, где в небе тает самолёт,

Где есть конверт с коротенькой запиской,

Мол, миновало...

 

Я в далёкий год

Знал женщину. Тогда казалось – близко.

 

Земляк Армагеддона

 

Ар-Мегидо (иврит) – гора Мегидо на востоке Израиля;

Армагеддон – последняя битва воинств Бога и сатаны,

предсказанная Иоанном Богословом.

 

Над горою Мегидо на небе ни облачка нет.

Фермы, пальмы, поля – всё чуть сонного, мирного вида.

Но, как сердце Вселенной, как старый тяжёлый брегет,

На ладонях у Бога пульсирует жребий Мегидо.

 

Предвещал Иоанн: «Из каменьев исторгнется стон,

Хлынут лава и сера, качнётся миров пирамида.

Сатана, падший ангел, восстанет на Армагеддон,

И Конь Бледный ударит копытами возле Мегидо...»

 

Помнит Яффа – ковчег, Назарет – где молился Христос,

А нагорья на юге – как праотцев длилась планида.

Но застонет земля, содрогнётся небесная ось,

И Господь с сатаной повстречаются возле Мегидо.

 

И грядущее это не может не произойти –

Роковое, как трасса ревущего в небе болида.

Райский сад и потоп – лишь витки мирового пути,

Что закончится здесь, у горы под названьем Мегидо.

 

Двое Мощных со стягами встанут во льду и в огне.

Против славы и блеска багровая вспыхнет обида.

Бог, конечно, силён, но ответственность всё же на мне:

Ведь олива, и дом, и все дети мои – на Мегидо.

 

Пусть у Падшего нeчиcтью полнится дикая рать,

Голиаф обречён повстречать пастушонка Давида!

Нам стоять против тёмного – опыта не занимать! – 

Нам, живущим всю жизнь в ожидании часа Мегидо...

 

Папа с мамой

 

Моего в этом мире почти ничего –

Только память, да дочь, да жена.

В той земле я оставил отца одного.

Мама – в этой, и тоже одна.

 

Папа с мамой давно под землёю лежат.

Нет ни завтра у них, ни вчера.

Очень разные птицы над ними кружат

И по-разному плачут ветра.

 

И неправильно вовсе, прости меня Бог,

Их земные закончились дни,

Если вместе прошедшие столько дорог,

В смерти вдруг разлучились они.

 

Может быть, я и зря изболелся душой,

Может, зря лезу в эти дела –

Там, где вечный покой... Но ведь я-то живой,

И разлука их мне тяжела.

 

И хоть дочь подросла, и хоть годы летят,

Мне неясной вины не избыть.

Лишь надеюсь, что папа и мама простят,

Может быть, может быть, может быть...

 

Полёт на воздушной трапеции

 

Веря в то, что большое всегда отражается в малом

И что путь муравья так же важен, как трассы галактик,

Обманув тяготенье, вершим мы подкупольный слалом:

Ты – блестяще-прекрасна, а я – серебрист и галантен!

 

Там внизу всё не так – неотчётливо, зыбко и ложно,

То ли да, то ли нет, то как хочешь, а то непременно...

Наверху же, в юпитерах, кроме шарниров и лонжей,

Есть всего лишь два тела над чёрной воронкой арены.

 

А в начале – как Слово! – раскрутка до свиста и гула.

Воздух бьётся в ушах – и вселяется Бог в акробата!

Поворот – Атлантида... Ещё поворот – утонула...

Ну, работай, партнёрша, чтоб Ною достичь Арарата!

 

Чтоб доплыл до америк сеньор Христофоро Коломбо!

Пируэт... А за ним – взлёт разгибом над озером Чудским!

И на спаренном сальто – в секунде от ядерной бомбы –

Мы поверим друг в друга с особенной силой и чувством.

 

И за восемь минут на мгновенья разбитой тревоги,

Когда воздух горяч и упруго податлив, как клейстер,

Так весь мир мы раскрутим, что взвизгнут железные блоки

И, бледнея, под купол посмотрит бывалый шталмейстер!

 

И очнувшись потом, после всех непадений и взлётов,

В центре вроде б знакомой в огнях и опилках арены,

Мы с тобою поймём, восемь долгих минут отработав,

Что софиты нам светят уже в параллельной Вселенной.

 

И цветы, и поклон, и рука твоя, будто бы лебедь,

Обольстительным жестом взлетает в сиянье усталом!

Высотой испытав, нас трапеция заново лепит...

 

Потому что большое всегда отражается в малом.

 

Портрет пророка в молодости

 

Во дворце фараона прохладен бассейн,

Во дворце фараона так много рабов...

Ты ещё ни к чему не готов, Моисей,

Ты к великой и горькой судьбе не готов.

Ты неглуп, но пока беззаботен и пуст,

Ты царевич, ты выше похвал и обид! –

И такому ли явится пламенный куст,

Из которого Яхве с тобой говорит?

 

Лучше ласка рабынь и послушливость их,

Ловчий сокол и свита за правым плечом,

Чем однажды увидеть у стен городских,

Как твоих соплеменников гонят бичом.

Лучше жалких отринуть и слабых забыть,

Как предписано кодексом рангов и каст,

Чем, раба защищая, капо зарубить –

И узнать, что спасённый тебя же предаст...

 

...Будет жизнь беглеца и пастушья сума,

И не знает ещё ни один звездочёт,

Что погибнут младенцы, что спустится тьма

Что кровавыми волнами Нил потечёт,

Что пойдут через дали пустынь и морей

Сотни тысяч голодных, озлобленных ртов,

Из которых не сделать свободных людей...

Моисей, ты ещё ни к чему не готов.

 

Но в обещанный рай, так похожий на ад,

Ты бредёшь по тропе, еле видной в пыли,

Где столетья спустя столько орд и армад

Прахом лягут в пределах Священной земли.

А толпа позади тащит ропот и ложь,

Страх, тоску и надежды за тысячу лет.

Ты до края дойдёшь, но за край не зайдёшь

И в пустыне умрёшь, исполняя Завет.

 

И в последнюю ночь, в свой предутренний час,

Уползая за круг обветшалых шатров,

Ты прошепчешь во тьму угасающих глаз:

– Ты прости меня, Боже... Я был не готов...

 

__________

 

Моим читателям – нечто мистическое:

строка – «Ты ещё ни к чему не готов, Моисей...» –

возникла вдруг... Два дня я писал эти стихи,

а когда напечатал их в Интернете, мне сказали,

что именно сегодня день рождения и одновременно

годовщина смерти пророка Моисея, прожившего ровно 120 лет.

По еврейскому календарю «зайн бэ адар»

(седьмой день месяца адар) – это ещё и день памяти тех,

чьи могилы неизвестны, ибо неизвестно,

где похоронен Моисей, выведший евреев из Египта

и умерший на пороге Земли Обетованной.

М.Ш.

21.02.2010 г.

 

Русские женщины на Пасху

 

Христос воскресе... Плакали и пели,

Убогим клали сласти и рубли,

Близь церкви умывались из купели,

Наполненной от матушки-земли.

 

И крестным ходом, со свечой из воска,

Брели под колокольный перезвон

В своих платочках, светлых и неброских,

Похожие на лики у икон... 

 

Я их – и пожилых, и помоложе,

Счастливых и у горя на краю

Несуетно хранящих имя Божье –

Немало повидал за жизнь свою.

 

И, чуждый этой веры от рожденья,

Я, выросший вдали от слова «Бог»,

Дивился связи силы и терпенья,

Чьего единства я постичь не мог.

 

И мне далось – не логикой, не мерой,

А будто взмахом удивлённых крыл:

Бог если был, то был силён их верой,

А если не был, всё равно он был.

 

Несли они не страх, не покаянье,

Но тихое величие своё,

И был их Бог – любви иносказаньем,

Прекраснейшей метафорой её.

 

Стойкий оловянный солдатик

 

Ах ты гордый, смешной, одноногий, влюблённый и смелый,

Верный воинской дружбе, уставу, присяге и чести,

Неизменно готовый погибнуть за правое дело,

Даже стоя на месте!

 

В мире, ржавчиной полном, есть давний закон оловянный:

Жизнь солдат коротка, но пока мы хоть капельку живы,

Не страшны нам ни тролль, ни сугробы, ни крыс окаянный!

Верь в удачу, служивый!

 

Кивер чист и блестящ – значит, был человек не на марше,

И параден мундир, и усы с выражением строгим!

Жаль, отливка с дефектом... Но ты же солдат, а не маршал, –

Проживёшь одноногим!

 

Дисциплина – вот главное! Скажут – пальнёшь из мушкета

И в атаку пойдёшь, ослепляя мундиром карминным!

И тебе улыбнётся танцовщица лунного цвета

С полки, что над камином.

 

Ах, не верьте, что в зале творится обыденный ужин,

Где семья с аппетитом припала к фасоли и крупам, –

Здесь на крыльях любовных солдатик с танцовщицей кружит

Над гороховым супом!

 

А потом над жарким, истекающим перцем и соком,

Жизнь прочертит полёт их, исполненный подлинной страсти!

Но положит камин окончание чувствам высоким

В красной огненной пасти.

 

Опечалятся все, а особенно бабки с дедами,

Те, что прожили век свой в мечтах и трудах непрестанных.

И становится ясно, как мало отличны мы с вами

От солдат оловянных.

 

Ведь и мы, и они держим гордыми лица и спины,

И в атаки идём, и влюбляемся страстно и робко.

А безжалостный рок нас потом отправляет в камины

Или прячет в коробку...

 

ЦИКЛ «КРАСКИ ПАМЯТИ»

 

1. «Едоки картофеля»

 

Встретил эту жуть Ван-Гога, где молчанье так убого,

Где его печально-много, я на зрелом рубеже.

Я вгляделся в эти лица, в комнату, где страх таится, –

И как в мозг вонзилась спица: видел, видел их уже!

 

Да, конечно же… Квартира где-то около Памира,

На краю большого мира: стены, стулья и комод.

Стол овальный, в центре плошка, в плошке дымная картошка,

Хлеба-соли есть немножко... Пятьдесят голодный год.

 

Тыща девятьсот заплечный, героический, увечный

И почти бесчеловечный – но ведь как-то вот живём!

Коммуналка – плачь и смейся! На приватность не надейся.

В каждой комнате семейство. Называется – наш дом.

 

Это ничего, что тесно. Это даже интересно!

Хуже то, что ждут ареста папа с мамой по ночам.

Дом – больничный, и из дому ночью взяли дядю Сёму,

Тётю Сару, тётю Тому… Плохо жить теперь врачам!

 

А ещё на той неделе все у нас они сидели.

Мы  картошку с хлебом ели, хоть не досыта, но всё ж…

За окном уже темнело. Громко радио хрипело

Про убийц в халате белом – и сгущались тьма и ложь.

 

И во тьме зеленоватой дом сжимался виновато.

Окон тусклые квадраты тихо тлели до утра.

Молча жили, молча ждали. Хлебовозки разъезжали,

Забирали, забирали, забирали, забира...

 

Потому-то и поныне на ван-гоговской картине,

Как в аду или в пустыне, я врастаю в эту жуть:

Жизнь – разменная монета, а вопросы без ответа,

И всё так же до рассвета папе с мамой не уснуть.

 

2.  «Сказка Королей»

 

Чюрлёнис, «Сказка Королей». Закат почти угас.

Провинциальный, как лото, наш городок затих.

А в старой книге у меня, к сиянью наклонясь,

Живут два добрых Короля в коронах золотых.

 

Пятидесятые года. Года как сон и бред.

Привычно страшен Левитан, и мир сгореть готов.

Дымится в генах страх войны – и я в свои шесть лет

Уйти мечтаю к Королям, похожим на богов.

 

Пьют инвалиды во дворе, отставив костыли.

В жену бутылкой запустил сосед по этажу.

Он одноногий и глухой. И всё жe Короли

Сиянье держат на руках, а книжку я держу.

 

А книжку – я. За этот день, что меркнет там, в окне,

Отец мой до того устал, что ест – и то с трудом.

Он говорит, что Бога нет, и непонятно мне,

Кто держит солнце, и луну, и город наш, и дом?

 

Давно нет папы. Нет страны. Закат почти угас.

Война крадётся по земле, где нынче мой ночлег.

Но книжка есть. Она цела. Так кто же держит нас?

 

Чюрлёнис, «Сказка Королей». И новый старый век...

 

3. «Купание красного коня»

 

Картина была, будто сон, глубока:

В мерцании летнего дня

В прекрасной стране, где лазурна река,

Мальчишка купает коня.

 

Ах, детство моё! – переклички и строй,

Вождей саблезубый оскал...

Не плавал я в реках с лазурной водой

И красных коней не купал.

 

И вот – пионер и последыш войны,

Заточен под веру и страх, –

Я встал перед вышедшей из глубины

Картиной в нездешних цветах.

 

Тень омута, розовый берег надежд,

Зелёный покой вдалеке,

И мальчику было не нужно одежд,

Как дереву или реке.

 

А конь был багряным, как ночью огонь,

И чуден был лик у коня.

Он был моим другом, и был этот конь

Сильнее и больше меня.

 

Осталось на холку спуститься руке,

Чтоб мы с ним – легки и вольны! –

Уплыли туда по лазурной реке,

Где нет ни смертей, ни войны...