Мария Дубиковская

Мария Дубиковская

Четвёртое измерение № 34 (274) от 1 декабря 2013 г.

Подборка: Останься пеной, Пенелопа

Вверх и влево

 

Сентябрь был горазд на сантименты.

Котябрь когтист и рыж. Ноябрь – грёбан.

А до зимы остались сантиметры,

Последний груздь, забитый в крышку блога –

И снегом нас как следует огреют,

И хиханьки надолго обломают,

И мы с тобой вконец задекабреем,

И будем декабреть почти до мая.

Пора заткнуть простуженные глотки,

Пора начать флешмоб размером с Гоби –

Надеть под джинсы тёплые колготки,

Достать чернил, задуматься о боге…

Ну-ну, не так уж плохо всё, поверь мне!

Есть пороха и ягоды запасы,

Мы будем весь январь варить глинтвейны,

Мы будем весь февраль мечтать о Пасхе.

А если не поможет даже это –

Взбунтуемся, воспрянем вверх и влево,

И выберем другого президента,

А заодно раджу и королеву,

А заодно державу поюжнее,

Где мы с размаху в море кинем кости –

И станем жить, июня и юнея,

Не подбирая рифмы к слову «осень».

 

Шёл сотый снег

 

Шёл сотый снег. Пройдоха-Цельсий

Нули на минусы менял.

Декабрь – хороший полицейский –

Всю ночь допрашивал меня

 

Про недоношенные планы,

Про новорожденные сны,

Про сад, в котором закопала

Останки солнца и луны.

 

Вживаясь в образ детектива,

Давил на тонкие места,

Искал попсовые мотивы

В моих пожухлых плей-листах.

 

Вёл разговор довольно трезво –

Не искажая, не коря,

На крыльях сколы и порезы

Большой линейкой замерял.

 

Потом торжественно улики

Из ниоткуда доставал –

Будильник, кролика, улитку,

Слова, слова, слова, слова.

 

Души расхристанную тушку

Разоблачил, взломав пароль,

Как будто старую подушку

По швам умело распорол.

 

Внутри, заложник миокарда,

Скакал кузнечик заводной,

И я выкладывала карты

На стол казённый по одной.

 

В окне качался месяц новый,

Кидая луч на протокол.

Кивнула в такт ему: виновна! –

И расписалась молоком.

 

Заслушав выговор подробный,

Оделась, вышла, долго шла…

В затылок мне из-за сугроба

Смотрела ёлка в два ствола.

 

Диана

 

Диана, богиня охоты,

Движенья легки и резки,

Обкусаны нежные ногти,

Припухли под майкой соски.

 

У врат санаторской столовой,

Юна, грациозна, строга,

Стоит в ожиданье улова

Диана на тонких ногах.

 

Бросается мякишем щедро

В толпу голубей-приживал.

Вонзились певучие кедры

Вершинами в синий овал.

 

Галдят одобрительно мамы,

И бабушки кличут внучат,

Вокруг тонконогой Дианы

Курлы голубячьи звучат.

 

Но стоит сойтись постояльцам

В сплошной умилённый кружок,

Как вцепятся хищные пальцы

В трепещущий глупый комок.

 

Четвёртая за день попытка.

Не ведая слова «нельзя»,

С холодным глядит любопытством

В кричащие птичьи глаза.

 

У мам перевёрнуты лица,

И плача бегут малыши,

Молчат осуждающе птицы

С колючих кедровых вершин.

 

Диана, богиня Диана,

Природы недетский секрет.

Сухой некрасивый диагноз.

Одиннадцать солнечных лет.

 

Аскорбиновое лето

 

Ты моё лекарство от аскез –

Чистый лист да детская кроватка... –

Тает у меня на языке

Поцелуев лёгкая облатка.

 

От тревог, сомнений и утрат,

Ревности и верности русальей

Щедрые на чудо доктора

Вовремя тебя мне прописали.

 

Пить от скорби терпкий порошок

Страсти аскорбиновой – нелепо,

Только до чего же хорошо

Продлевать в объятьях это лето,

 

Где под полукружием луны

Мы, забыв о болях и недугах,

Нежности целительной полны,

Принимаем полностью друг друга.

 

* * *

 

Нежность, не уходи.

В сумерки не спеши.

Вот она я, гляди –

Локон ещё пушист,

Слева ещё дрожит

Бабочка-парашют.

Вот она я, держи!

Не отпускай, прошу…

Мне без тебя никак –

Высохший кокон пуст,

Лучше дождя рука

Хлещет наотмашь пусть

Зелень упругих трав,

Чтобы родили сто

Новых цветков с утра –

Скидывай плащ, постой!

Брось подбирать ключи

К выходу из груди!

Снова молчишь, молчишь…

Нежность, не уходи.

 

Июнь

 

Недавно опушившийся июнь –

Большой любитель комара да мушки –

Неласковым подкидышем кукушки-

Весны, уселся на руку мою…

Вот-вот – и лето встанет на крыло,

Затренькает любимчиком-июлем,

И пёстрое на синем намалюет,

И, может быть, порадует теплом –

А там, глядишь, среди роскошных тыкв,

Когда павлиний хвост раскинет август,

Готовы станем к осени, как к правде,

И перейдём со временем на ты.

 

Парето

 

Двадцать процентов пуха,

Восемьдесят – пера.

Двадцать процентов – пруха,

Восемьдесят – дыра:

Яма, в которой сгинут

Тысяча сто Пьеро.

…Давит через перины

Слова сухой горох –

Тот, что до нас лущили

Тысяча сто писак.

…Колет стихов лучины

Мастера злой тесак:

Суше, острее, горше!

Жгло и горело чтоб!

(Давит сердечный поршень

На карандашный шток...)

Строчки, занозы, стружки…

Не завершив, крушит:

20 процентов – Пушкин,

Всё остальное – пшик.

Критики жёсткий веник

Выметет сор к утру…

20 процентов – гений,

Всё остальное – труд.

 

* * *

 

Я совсем не готова к зиме.

Золотое вино не допето.

Не проложены тропы измен

Жарко-рыжему с пепельно-светлым.

 

Не уложены строки в строфу,

Недопито кино поцелуев.

Хоровод сарафанов в шкафу

Укоризненно пахнет июлем.

 

Я ещё не хочу замечать

Удивленья заснеженных ягод.

Голова октября горяча,

И покров замечательно мягок.

 

Но искрится и тает звезда

На ресницах, накрашенных густо…

Стрекозиные крылышки льда

Под ногами ломаются с хрустом.

 

Холодностих

 

Мне холодно мне холодно мне хо

Согреюсь ли творением стихо

Напраслину опять ли напишу

Закутав ноги в руки руки в шу

И думая о жизни и судьбе

А в общем как обычно о себе

Я маленький унылый однолох

В чужих словах выискиватель блох

Который целый век у моря ждёт

Когда причалит белый лоноход

И юный вишнеглазый Дохлоон

У бочки выбьет дно и выйдет вон

И молвит дорогая едем до

Далёкого морского Охлондо.

Мечтаний сердце девичье полно

Но надо возвращаться в Лоходно

Тут птахи пляшут джигу на окне

Им так же лондохолондо как мне

Мы вымерзнем кричат они нам пло

Так плохотно, что хочется в петло. 

 

Кизиловое варенье

 

Кизиловое варенье

Экзотом форсит на полке.

Кизиловое варенье

Закрытым стояло долго.

 

Кизиловое варенье –

Мгновений замес некислый,

Кизиловое варенье

Едят по особым числам.

 

Кизиловое варенье,

Которому ты – соавтор,

Вкуснее и откровенней

Откладываний на завтра.

 

Кизиловое варенье –

Незамысловатый шифр

Сюжетов-прикосновений,

Срывающих с крыши шифер.

 

Кизиловое варенье –

Алеющих ягод остров

Волнует меня и греет,

Как знаки твоих вопросов.

 

Кизиловое варенье…

Оно уместится разве –

Такое большое время –

В такой тонконогой вазе.

 

Из ненаписанных писем

 

1

 

А я не могу решить, глубоко ли в тебя впадать.

То ли по щиколотку – нервы пощекотать,

то ли по пояс, отрезав пути назад,

то ли с разбегу внутрь – и открыть глаза,

так что потом не захочется вылезать:

холодно, ветрено, хлопотно всё, что За.

Всё не могу решить – относиться к тебе легко?

(раз на воде обжегшись, дую на молоко),

или собою душно тебя укутать,

нежность с боков подоткнуть, щупальцами опутать,

солнце в грудине тугою косой сплести,

прыгающим кузнечиком сжать в горсти?

И не отдать и не сглазить, не отпустить.

 

2

 

А знаешь, чем ближе к встрече, тем меньше драмы.

Меньше волнуют лишние килограммы,

реже дурацкие рожи делают «бу»,

даже вороны заткнулись орать про судьбу.

Веришь, не веришь – мне нравится, как я пуста.

Повыгоняла бабочек из живота.

(О тараканах молчу – их кучней и гуще).

Кофе порастворимее, чтоб не гадать по гуще.

Низкий каблук по льду, а не руль и трасса.

Серое вместо алого – и прекрасно,

выдох и вдох вместо приступа нервного смеха…

Знаешь, а это, оказывается, так просто:

взять и приехать.

 

3

 

И когда я летела, теряла кожи:

лягушачью, змеиную и родную,

подлетала к очередному дну и

отпускала очередного боже.

И когда я – мягким – по иглам выси –

обдирая крылья о грозы, горы –

обрывались перья, чешуйки, листья,

Растворялись робость, обида, горечь.

А потом я упала, и было больно,

и разбилась насмерть в осколков тыщу,

и лежала голой в твоей ладони,

и кричала, чистая, вновь родившись.

 

4

 

И пока не придумала нас по новой,

и пока не могу, не хочу ещё

нарушать сияние звуком, словом,

и смеяться пока не могу насчёт –

языком проверю, как губы гладки

и почувствую в бёдрах движений память,

поплыву по теченью, раскинув лапки –

пахнуть сладким, цвести, розоветь сосками,

и согрею радостью пальцы сосен,

и потянет в синее солнца якорь,

и оставлю себе золотое «после»,

чтоб красиво внутри и снаружи – ярко.

 

Я учу равновесие

 

Я учу равновесие.

Падать сладко, но права нет.

Мне и страшно и весело.

Над колючими травами,

 

Над камнями дорожными –

Бой упрямства и робости.

Старой кожицей сброшена,

Но на полпути к пропасти

 

Зацепилась за ниточку –

Ветром не оборвало бы! –

Руки тонкие вытянув,

Я иду над провалами

 

И смеюсь от отчаянья.

Я с рожденья без отчества.

Мне привычно качание

На струне одиночества –

 

Я привыкла, но всё-таки

Не такого хотела я –

С незнакомыми нотами,

В пустоту – пустотелая –

 

Не казню и не милую

Глубину голубиную,

И давно уронила бы

Вниз себя – нелюбимую,

 

Только с нежною силою

Держат дети – два ангела.

И иду, рукокрылая –

К Дому обетованному.

 

Верблюд

 

Пока горчит сухой речитатив

Чужих молитв надеждами на чудо,

Я сплю, свою колючесть заключив

В колючесть одеяла из верблюда.

 

И точно в час ночной рассады рос,

Прервав мои мечты об идеале,

Встаёт верблюд во весь верблюжий рост,

Во весь узор на рыжем одеяле.

 

И под чертополошиной-луной,

Начертанной у выхода наружу,

Колени преклоняет предо мной

И руку предлагает мне верблюжью.

 

И вдоль пустыни простыни вдвоём

Мы с ним идём, земли не чтя покатость,

И он хоронит в горбике своём

Моих речей невысказанный пафос.

 

По терниям нечаянных цитат,

Остроконечных тем не избегая,

Мы ходим с ним под пение цикад

От края нашей плоскости до края.

 

И дружески сочувствует верблюд

На ушко мне – черствы, однако, люди…

Я слёз в твое плечо давно не лью:

Лечу печали ночью на верблюде.

 

Пенелопа

 

Сижу у моря Пенелопой,

Своей джейлопесовской попой

Песок продавливая. Топай,

Зевака праздный! Ночь нежна.

А ты не пашешь и не сеешь,

Аля-улиссишь, одиссеишь,

Тусишь, толстеешь и лысеешь,

И забываешь, что женат.

 

Бликуют волны деловито,

Кипит компот в кастрюле быта,

Оставив несколько попыток

Переливать мечту в ничто,

Свожу баланс рогам-копытам:

Луны разбитое корыто,

И белой нитью шито-крыто

Ничейной ночи решето.

 

Пока весна впадает в Лету,

Свернув в рулон руно рунета,

На самом краешке у света

Ты спишь. Но крутится волчок.

И трутся спинами медведи,

И трутся около соседи,

Червяк любви давно объеден,

Но я ловлюсь и на крючок…

 

И вот – не сеяна, не жата,

Сижу, замужеством зажата,

А время-вагоновожатый

Ехидно смотрит сверху вниз.

Что нам толпы столикой топот?

Останься пеной, Пенелопа.

…Как шум прибоя – вечный ропот:

Не уходи – уйди – вернись. 

 

Неуют

 

Неуют у меня, неуют,

Неумыты по дому снуют,

Непричёсы галдят в голове,

Да шорьки распырялись в наве.

Неуют одолел, окаян,

Неосиленных дел окиян –

Недоструганность строк и полен,

Недоглаженность рук и колен.

Не потьма, не зима, не тюрьма –

Только твердь, круговерть, кутерьма,

Что ни близь, то немедленно врозь,

Что ни кривь, то решительно кось.

Неуют у меня, неуклад,

Непричёмы в сторонке жужжат,

И нельзя прислониться плечом –

Ни к чему, ни о чём, нипочём. 

 

Парижский шансон

 

Однажды ты какой-то город

Себе приснишь,

И вот уже легко и гордо

Над ним паришь,

 

И вертишь две случайных фразы

На языке,

И обнаруживаешь сразу

Себя – в строке.

 

И замечаешь прямо с трапа

Программы гвоздь:

Торчит изысканным жирафом

Земная ось!

 

Но из-под юбки чудо-башни

Узришь едва ль,

Как интересно девки пляшут

На пляс Пигаль!

 

И ты идёшь туда по лужам,

Но с ветерком

Тебя всосёт в себя верблюжий

Монмартрский холм,

 

Чтоб там какой-нибудь умелец

Сумел успеть

Тебя на фоне пыльных мельниц

Запечатлеть.

 

На живописцев глядя стильных,

Впадаешь в раж –

Мечтаешь тоже взять Бастилью

На карандаш!

 

Нельзя не взять: цветут балконы,

В душе – июнь,

Прекраснозады аполлоны,

Куда ни плюнь.

 

На древнекаменных ступенях

Сидишь, устав,

Пытаясь вишни и сирени

Читать с листа.

 

Прочистив клюв, плеснув на крылья

Кокошанель,

Опять летишь – на запах гриля,

На рю Гренель,

 

Где беллетрист велит гарсону

Нести гляссе

И правит маркером лимонным

Свое эссе.

 

Там лук исходит тихим супом

На карамель,

Там будут звать тебя преступно

«Мадмуазель!»

 

А в звуке, что светло и ясно

Струит струна,

Там перекрещены пространства

И времена.

 

Потом каштаны гасят свечи,

Огни рябят,

Вписав себя в парижский вечер

(Его – в себя),

 

На ус наматываешь устриц,

На шею – шарф,

И пьёшь бордо с улиткой улиц

На брудершафт.