Мария Бушуева

Мария Бушуева

Четвёртое измерение № 28 (412) от 1 октября 2017 г.

Подборка: Больше поэзии я не служу

Зима в порту

 

Слетевшиеся, как птицы,

в объятья родной земли,

зимой в порту корабли.

 

Набережные опустели.

Среди леденящих плит

один человек стоит.

 

Лицо его в темноте,

как потерянное перо,

потеряно и бело.

 

Ветром перо подхватило,

по набережной понесло

туда, где ему тепло.

 

К женщине в мягкой шали,

смотрящей в окно до слёз,

ветер перо принёс.

 

– Ты был у своих птиц, –

сказала ему она, –

подожди, скоро весна.

 

* * *

 

Из шума, из гама и свиста

вдруг ночью вольётся в окно 

звучание песенки чистой –

о том, что забылось давно,

о том, что умчалось и скрылось,

как лента из детской косы,

забылось, как будто разбилось.

как бабушкины часы.

И самые тайные страны 

на карте души подпоют!

А самые старые раны 

откликнутся и оживут.

 

* * *

 

Я вижу: ты под солнечным плащом,

июльской, сонной дрёмою объятый

и ветром обвиваем, как плющом,

и овеваем терпким ароматом,

лежишь в траве – травиночка в зубах,

пыльцою жёлтой высветлены брови,

и, словно после выстрела, у лба

алеет бабочка застывшей кровью.

Случайно ветра лёгкая рука,

откинув прядь волнистую, откроет

на чистом лбу густую тень цветка,

как шрам, как знак пришедшего покоя.

Красноармейца-мальчика опять,

а не тебя я вижу на поляне –

на лбу его тень вечности и прядь

ржаных волос колеблема, как пламя.

Я, бабочку спугнув, склонюсь в слезах,

коснусь губами шрама, замирая...

и вдруг травинка у тебя в губах,

как дудочка, о жизни заиграет!

 

* * *

 

Последних весенних дождей нагота –

о, детства жемчужное тело,

ты стало дождинкой в ракушке листа

у прошлого – и уцелело,

но в сердце листа, в синеокой тени, 

мечтаешь, замёрзший подкидыш,

о яростном солнце! Повремени –

не выгляни – или погибнешь.

Чуть-чуть подожди – уже тянет с лугов

предчувствия мятной прохладой,

и небо дрожит от могучих шагов

июльского ливня – он рядом –

он громом раскроет ракушку листа,

и, счастлива покориться,

сольясь с водопадом, твоя чистота

во множестве искр отразится –

и станет всесильной на тысячи лет,

и в каждой жемчужине мира

вдруг вспыхнет тот солнечный, яростный свет,

мечта о котором томила!

 

Елец

 

Вы о парижах, а я о Ельце,

о голубом крыльце,

о девушке с родинкой на лице

и о её отце,

я их не знаю, их дни тихи,

и мать кружева плетёт –

они легко, как будто стихи

слетают на синий лёд,

и вторит им колокольный звон,

и светит им чистый свет,

а след их лёгкий, как тихий сон, –

позёмкой машине вслед...

 

Нарым

 

Дома над обрывом, свинцовая тяжесть воды,

мятежные лодки угрюмо гремят кандалами,

два пёрышка белых в песке потемневшем и дым

сырого костра, и собака далёкая лает...

Я здесь не была. Что же делает память моя?

Так явственно видится дом с почерневшей резьбою, –

как будто однажды тот берег покинула я,

но взор его тихий бредёт неотступно за мною, –

ворота тяжёлые, алые искры в окне,

за серым забором высокие чёрные ели.

Два старых портрета я помню на старой стене

двух юных матросов, которые не постарели.

Я помню старуху, она, опершись на ладонь,

спиною к портретам, лицом в заоконную зелень,

недвижно сидит, только тень её, словно огонь,

то в небо рванётся взлететь, то забьётся о землю.

Откуда, зачем память снова приносит ко мне

обрывистый берег, и лодки, и чёрные ели,

два пёрышка белых и алые искры в окне,

и лица матросов которые не постарели?

 

Минусинская котловина

 

Не топот, не плач, не скрипенье повозок и стон –

Свет, странный косой проникающий точно бы снизу

Из мрака столетий и вдруг освещающий сон:

Джунгары увозят с собой енисейских кыргизов.

И вот уже точно – и плач, и скрипенье, и стон,

Свет камнем могильным на чёрной степи каменеет,

Тень светлых динлинов, тень чёрных кыргизов закон

Эпохи пришедшей связать неразрывно сумеет,

Затем, переплавив в степной котловине судьбы,

Как в тигле души переплавлены страсти былого,

И, срезав курганов слепых золотые горбы,

Исторгнет из колбы прозревшее русское слово.

 

Монах

 

Сад опоясан верой-рекой,

день, точно свет, глубок,

в нём бесконечной пряжи клубок

держит монах седой;

 

чуда возжаждешь, его следы

видя на срезе дня, –

станешь у солнца просить воды,

а у ручья огня:

 

брызги воды оживут в огне,

и на моих глазах

вдруг растворится в стене монах,

пряжу оставив мне.

 

Больше поэзии я не служу

 

больше поэзии я не служу не уговаривай возвернуться в её объятья Ван Вэй

буду отшельником жить напевая и ничем меня не возьмёшь

оборотней ныне она на груди ласкает своей

мне противна она и эта толпа и эта грубая ложь

если даже собакой станет и побежит за мной нет

всё равно не поверю прогоню отобьюсь от продажной твари такой

больше Ван Вэй поэзии в мире нет

но откуда свет и чей уводит меня золотистый след

за тобой

 

Про поэтов, чёрного кота и мораль

 

1

Как-то шёл поэт Кручёных,

Напевая «Та-та-та!»

И увидел он кота,

Кот был чёрный, неучёный

И в придачу без хвоста.

«Дыр, бул, щур!» –

Промолвил маг –

Вскинул котик белый флаг!

 

– Где мораль? – спросила тётя.

Засмущался я в ответ:

– Здесь морали не найдёте,

Но Кручёных был поэт.

 

2

Шёл однажды Маяковский –

Два квартала, поворот –

Вдруг навстречу, как Дубровский,

Вылетает чёрный кот!

Маяковский сразу сник

И поплёлся к Лиле Брик!

 

– Где мораль? – спросила тётя.

Засмущался я в ответ.

– Маяковский был поэт!

А морали не найдёте...

 

3

Шёл однажды Саша Чёрный

Мимо кладбища домой,

Вдруг навстречу котик чёрный,

Неучёный и хромой.

– Ты башмак! – сатирик крикнул, –

Таракан забитый ты!

Уши у кота поникли –

Бедный спрятался в кусты.

 

– Где мораль? – спросила тётя,

Вдруг приняв надменный вид.

– Саша Чёрный был пиит!

А морали не найдёте…

 

4

Как-то гений шел, но – скверно! –

Вдруг навстречу чёрный кот –

Дальше всё наоборот:

Кот был страшно суеверный,

Замяукал, задрожал,

И от гения бежал.

 

– Где мораль? – спросила тётя

Зябко зарываясь в плед.

Засмущался я в ответ:

– Северянин был поэт,

А морали не найдёте!

 

5

Как-то шёл в метели Белый

Вдоль по Невскому домой.

Вдруг навстречу котик белый,

Неучёный и хромой.

– Призраки,– сказал Бугаев,–

Город-призрак, призрак-кот,

Только нас не запугает

Сей лохматый обормот!

Кот обиделся, встряхнулся,

Белый снег с себя стряхнул,

Снова чёрным обернулся –

И пропал – как ветер сдул...

 

– Где мораль? – спросила тётя,

Пряча лакомства в буфет.

Засмущался я в ответ:

– Белый тоже был поэт!

А морали не найдёте...

 

6

Шла Ахматова из леса,

А навстречу ей повеса,

Улыбаясь во весь рот –

С чёрной тростью чёрный кот

В бабочке, в цилиндре чёрном,

Фрак, английская булавка...

Но сказала дама чётко:

«Брысь под лавку, кот Муравка!»

 

– Где мораль? – спросила тётя,

Улыбнулся ей в ответ:

– Вы морали не найдёте,

но Ахматова – поэт!

 

7

Как-то Гиппиус дремала

В поздний час под Новый год,

Вдруг из шерсти одеяла

Появился чёрный кот!

– Это бес, – шепнул супруге

Мережковский как во сне, –

Он возник из русской вьюги

И не раз являлся мне.

Миг! И сразу всё пропало:

Кот, а с ним и одеяло,

Век Серебряный исчез

В тёмной глубине небес...

 

– Где мораль? – спросила тётя,

Выслушав мои слова.

– Вы морали не найдёте,

Но уже поэтов – два!

 

ЭПИЛОГ

 

– Не читайте это, дети!

Ты, дружок, ужасный враль!

 

–Тётя, тётя наши сети

Притащили вам мораль!