Марина Матвеева

Марина Матвеева

Четвёртое измерение № 3 (279) от 21 января 2014 г.

Подборка: Катастрофа, но не беда

* * *

 

В глазки твои, мой любимый начальничек,

вставить бы гвозди!

Скрепку в руках разгибая отчаянно,

вижу сквозь воздух:

поздно. …И снова я стану охотницей

и трисмегисткой:

плюну на всех и уеду на Хортицу –

к милому близко.

К любушке, что наслаждаться любовию

что-то не хочет…

Скрепку не зря захватила с собою я –

ай, гарпуночек!

Ухнем, дубинушка, милому в спинушку –

да и в пещеру!

…Бедный начальник, да ты, сиротинушка,

принял на веру

стол опустевший мой – солнцем зашторенный,

пылью повитый…

Ладно, не бойся ты, замониторенный,

дэсктопобитый:

флешками-мешками да анимешками

взор услаждая,

что тебе вемо, коробочный «мешканец»,

в мире без края?

В мире простора, лесов да лужаечек,

птиц оголтелых?

Ладно, останусь. Да не уезжаю я! –

хоть и хотела.

Ты не ори, не бросай в меня сумочкой –

страшен и жалок.

Я тебе солнце и небо подсуну, чтоб

ближе лежало,

не затерялось в бумагах с визитками, –

чтоб хоть на часик

мог ты умыться прозрачными слитками

чистого счастья.

 

Святой Из-Точник

 

Марсова минералогия та же, что на Земле:

кварц-оливиновый дур в оквантованной кем-то мгле.

Перидотитовый север, базальтов юг –

на иллюстрации глянцевой кем-то забытый круг.

Книжновый шарик расплощен – а мы опять:

так одиноко на угольном одеяле спать,

чуть воздушком прикрываясь от ночи и ночи лет,

к коим зачем-то приставили слово «свет»…

Мы все о «Кем-то», «Кого-то», «Кому-то». Кто

сделал нас и оставил? Его пальто

с шарфом уж точно теплее, чем рваная кисея

светлого холода соло… Твоя, моя.

Мне эти тонкости-рванства не по годам:

вместе уже семитысячелетний Адам

и миллиарднохрензнаемый аммонит

тут прогулялись, подрались, спознались. Теперь молчит

Кто-то, пытаясь на формулах мне вполоть:

«Все есть одно, все из точки, и твердь, и плоть…

Камни живые, а люди порой мертвы…

Дольше, чем живы, особенно к мощевым

это относится: кто они – плоть ли, твердь?

Через хрензнаемо лет оживает смерть.

Муж твой – не муж, а твой брат, и отец, и плод.

Ты ему – бабушка, вазочка, и айпод.

Он для пятнистого ёжика – среднедевонский слой.

Ваш бультерьер гуманоиду Васе и не Чужой».

Это спокойно и нудно, извилины нежно спят…

Ровно до «Тот, кто обидел, мне тоже брат?»

Кто-то, ты мне все точно проаммонить:

тот, кто меня убивал, – я могла бы его родить?

Ну, так и что с ними делать: их мучить или жалеть?

Брахиопода, скажи мне, святой ортоцерас, ответь!

Можешь поведать и ты, Леонардо, что некогда ел и спал,

ты, создавая – из-точечно – убивал?

Кто-то молчит. Он не ведает, есть ли Он, –

Сам. Ведь для точек исправен простой закон:

что не имеет длины, как и ширины, –

книжновый шарик для безднодиноких ны…

 

* * *

 

Слово изреченное есть лошадь…

Константин Реуцкий

Слово – это лодка…

Юлия Броварная

 

Слово – это маленькая жизнь.

Приглядись: она тебе мала.

Дай пришью оборку, не вертись,

не раскидывай свои крыла.

Если сильно хочешь улететь,

то к земле притянут словеса.

Слово – это маленькая плеть,

выплетаемая за глаза.

Половцы – они народ шальной,

чумовой, хотя и не зело.

Слово изреченное есть Ной,

выпущенный Богом под залог.

Лодка, в коей лошадь (и не то…) –

только паззлы для его игры.

Слово – для тебя оно ничто,

а для рыбы было бы – прорыв!

Может, только если в Рождество

у Китайской коляднешь стены,

ты поймешь, что слово – это «ввод»

на клавиатуре Сатаны.

Я тебя запомню навсегда

с расточками в буйном парике.

Слово – лодка? Нет, оно вода.

Сколько лодок во моей реке

кануло… А сколько унеслось

в неизведанные миражи…

Слово изреченное есть лось.

А неизреченное – зажим

времени на плавнике леща,

выпущенного ученым в пруд.

Слово – это маленькое сча…

с! И догонят, и еще дадут

половцы… Да хватит уж о них!

Печенеги – тоже ого-го!

Слово изреченное есть миг

между ничего и ничего.

…Нем о той, что мучит немотой,

тише, Ной, убитый тишиной.

Слово – это маленькое то,

что большое людям не дано.

 

 

Искрымсканность


Луна. Ее желтеющее ню

В пиале моря долькою лимонной.

А скалы тоже впишутся в меню

Огрызками засохшего батона.

 

Непоэтично? Только как ещё
Сказать о них, раскрошистых и чёрствых?

Пирушка дэвов. По усам течёт,

А в рот не попадает море. Чётки

 

Сегодня звезды. Нижутся на сталь,

Чтоб не упасть, гобсеки исполненья

Желаний. Чтоб никто и не мечтал,

И не мигнут. На светском отстраненье

 

От нас, плебеев. И не надо. Пьем

Мы, и все это – только антуражем

Для «на природе». В exotique живем

С рожденья. И она – одна и та же.

 

Одноэтажен мир. Чердак богам

Достраивают те, кто заскучали.

Луна. Ее сияющее «там»

Погнутой ложкой выловим из чая.

 

Вещь в себе

 

Напрасно боролась со мною природа за чувства и тело…

Я стало чудовищем среднего рода, когда поумнело.

 

Когда мне открылось, что разум и воля – превыше страданья,

Возвышенней самой возвышенной боли – ее обузданье.

 

…И страшно мне вспомнить, что сердце когда-то дышало любовью,

Что с кем-то я узкой делилось кроватью, делилось собою…

 

Теперь я в себе. Я спокойно и цельно, как мысли теченье.

А то, что я вещь… Ну, так этим и ценно мое превращенье!

 

Да здравствует Вещность, Неодушевленность, Предметность, Свобода!..

…Еще бы на каждое слово синоним… чтоб среднего рода…

 

* * *

 

Интернеты – интернаты
беспризорных душ.
От зарплаты до расплаты:
кукиш, а не куш.

Интернеты – интервенты
вскроенных голов.
На обрывочке френдленты
провисает шов

между буквою печатной
и судьбой самой.
Я люблю тебя, мой чатный,
неначитный мой…

Квадратноголовый даун
ластится в глаза…
Интер-нет не интер-да, он
просто так не за-

-лечит, -гладит, -рубит, -травит,
-грузит, -ворожит,
он потребует управы
на самое жи-

знеутробные запасы,
психовиражи.
Милый, ты ль не асьный ас и
ты ль не Вечный ЖЖид?

Интернет… Из интердевок
в интерпацаны…
Яблоко для интерЕв от
интерСатаны.

Он, лукавый интертихрист,
предлагает торг,
чтоб любить тебя, мой тигр из
ru.ua.net.org.

Интернеты – интроверты
экстравертогра-
да. Возлюбленный, поверь, ты –
лучшая игра

в прятко-салко-догоняло-
во по всей сети.
Интернеты – инферналы…
Господи, прости.

 

* * *

 

Белибертристика – это дремучая смесь
мира наивного с миром наитий от мира.
Есть в ней и истина, ох, и великая есть:
в каждом бывают песке жемчуга и сапфиры.

Да, не Камю. Здесь вам ками с приставкой Мура.
Оную, родный, и пишет. А ты не согласен?
Переведи своё «вау» на русский: – Ура! –
и закуси им коктейль из разбавленных басен.

Басенки и побасёнки – то дети Басё,
пусть даже удочеренные им для прикола.
В белибердайджесте есть абсолютное всё
для забивания в душу роскошного гола

с левой ножищи Голема, который к голам
так же относится, как твоя мама к индиго.
Сколь же спасительно –  вдруг, перлюстрируя хлам,
в нем находить то, что тянет, пожалуй, на книгу,

а не на фигу. Бывает любовный роман –
автора будто Вергилий провел сквозь семерку
ада. Суровый профессор, заткните фонтан!
Непостижимое Вам не взвалить на закорки!

Белибер… Да! Вот такая. Но лучше живет,
чем золотые плоды Фейербаховых бдений.
И умирает легко, как у.битый е.нот,
шкуркою чьею ее оплатили рожденье.

 

 

* * *

 

Стою, отдыхаю под липами
под ритмы собачьего лая.
Больна, как Настасья Филипповна,
сильна, как Аглая.

С короткими слабыми всхлипами
река берега застилает…
Люблю, как Настасья Филипповна,
гоню, как Аглая.

Мне б надо немного молитвы, но
в спасение вера былая
мертва, как Настасья Филипповна.
Жива, как Аглая,

лишь память. Врастая полипами
в кровинки, горячкой пылает
в душе у Настасьи Филипповны,
в уме у Аглаи.

Но либо под облаком, либо над
землею – в полете поладят:
с судьбою – Настасья Филипповна,
с собою – Аглая.

Я тоже не просто улитка на
стволе. Оторвусь от ствола я.
Сочувствуй, Настасья Филипповна.
Завидуй, Аглая.

 

Катастрофа, но не беда


Народы, а Гольфстрим-то остывает!

…На роды женины не успевает
мой друг Иван, хотя и обещал ей
присутствовать… Противные пищалки
орут из пробки инорассекаек,
и дела нет им, что беда такая:
не увидать самейшего начала
новейшей жизни…
Чтоб не опоздало
на отпеванье матушки-планеты,
раскрученное вещим Интернетом,
скопленье конференции из Рима –
толпа машин спасателей Гольфстрима –
спешащее на важные доклады…

– Гуляйте садом!
– С адом?
– Хоть с де Садом!

Вы, пассажиры новеньких визжалок,
чье время так бежалостно безжало,
спасатели – но не – и в этом ужас! –
спасители, –
глаза бедняги-мужа
виднее сверху и прямей наводка:
вот он стоит и взглядом метит четким
всех тех, кому хреново, но не плохо.

…А тут, где ждут, меж выдохом и вдохом –
столетия, стомилия, стотонны…
Стозвездиями небо исстопленно
сточувствует и к стойкости взывает…

А где-то там чего-то остывает…

 

* * *

 

Мир – снаружи. Умирать – внутри.
Учит зоологию душа:
есть такие птицы – говари –
с губ слетают, гнёзда вьют в ушах.

Их птенцы уродливы слегка,
но хватает болестным любви:
есть у нас рептилия – строка –
длинная, и так же ядовит

зуб. А то и глаз. Окаменеть
может даже камень, если враз
попадёт с чудовищами в сеть:
есть такие монстры – смотры – глаз

захватили и теперь царят
в нем, лениво дёргая зрачки.
Из диоптрий свадебный наряд
носит их мадонна. …Паучки

чувств ползут по телу – не гляди! –
лапка – «лю…», другая лапка – «нен…».
…Есть такие черви, что в груди,
кублами свиваются, и нет

спасу: задают сердечный ритм,
глубину дыхания, слова…
Мир – снаружи. Умирать – внутри.
Хочешь жить – себя не закрывай.

Лучше уж гоа’улд в голове
или даже мюмзики в траве,
только чтобы не кормить червей…
Заживо не потчевать червей.

 

* * *
 

Я люблю тебя хуже чёрта.
Я хотела б иметь твой постер –
фрескостенный обой бумажный,
чтобы каждое утро: «Здравствуй!»
(Никогда не любила мёртвых…
Ни один мне не был апостол…)
И по маленькой мне чтоб в каждом
из зрачков твоих стокаратных.

Нарисую себя я в круге,
как да-винчевское распятье:
руки врозь, ну, а ноги – слитно,
как наречие «в одиночку».
Чтобы эти живые суки,
вылезающие из платьев
для живых кобелей, в безличном
вдруг почувствовали отсрочку

от блаженства как развлеченья,
от прозренья как нарковштыра,
от Спасителя в грязных дредах,
от незнания как покоя…
…От несбыточного ученья
о леченье больного мира,
переделанного из недо-
della nova своей рукою.

Я боюсь тебя хуже Бога.
Я хотела б иметь икону:
мироточием озадачит –
мне поверится: на прощанье
будто ты обо мне немного
рисовал на стекле оконном
изумрудным мечом джедайским
полуподпись под завещаньем.

Догорели уголья донной
лавобездны твоей – финиты,
и комедия в стиле Данте
рассмешила грудного зверя.
…Есть одна у меня икона –
холодильниковым магнитом:
Бог – еды моей комендантом.
Остальное я не доверю.

 

* * *


У рыцаря
эстонского ордена
броня – из тяжелого ферросплава.
У рыцаря
эстонского ордена
предсердий нет ни слева, ни справа,

желудков нет ни сверху, ни снизу.
В глазницах – дно, а на дне – невызов.

Раз рыцарю
эстонского ордена
гадалка явила, что быть убиту.
Два: в рыцаря
эстонского ордена
кто-то швырнул бейсбольную биту.

Она распалась на микросхемы.
Они узнали, почём и с кем мы.

Ведь с рыцарем
эстонского ордена
живу сотни лет, не могу нажиться –
из рыцаря
эстонского ордена
не выжмешь ни цента – он истый рыцарь:

отдаст делами, драконьей шкурой.
Держу в руках ее, знаю: дура.

У рыцаря…
Да ситх его ведает,
что есть ещё в нём, а чего-то нет и.
Без рыцарей
с дешёвой победою
и свет-Фавор не с Фавора светит.

Когда победа дороже стоит,
уже не рыцарь оно – другое.

Учили днесь:
две части души одной
когда на земле удостоят встречи –
так вживе снесть
то – нота фальшивая:
восторг слиянья – есть смерть – и Вечность!..

Не знаю, право. Мне очень живо.
И что же именно тут фальшиво?

…Ни птицам и
ни рыбам икорным в ны,
ни кротьям норным – не быть в покое!
У рыцарей
эстонского ордена
тела – доспехи, внутри – всё воет…

Ему – для воли нелюдьей дара
еще отплавятся Мустафары…

Не спится мне…
Явленной иконою
проходит образ: Крестно Крещемье…
А рыцарю
эстонского ордена
вновь завтра в битву – с моею темью.

Он тих, он бред мой, как сон, лелеет –
и темь светлеет, и темь светлеет…

 

* * *

 

Дочь капитана Блада уходит в блуд:

в Гумбольдта, в Гамлета, в гуру пустыни Чанг…

Папочка рад. Он пират, и ему под суд

страшно… ну так хоть дочка не по ночам

 

шляется, а накручивает свой бинт

мозга – сокровища ищет на островах.

Только когда-то сказал доходяга Флинт:

«Слава проходит, а после – слова, слова…»

 

Будут пятерки, дипломы и выпускной,

«Звездочка наша!» и старых доцентов взрыд…

Хлопнется дверь, захлебнется окно стеной…

Станет сокровище и непонятный стыд.

 

Папочкин «роджер» взвивается для старух

в касках (на случай студентских идей-обид).

Дочь капитана Блада – из лучших шлюх:

с Гумбольдтом, Гамлетом и Геродотом спит.

 

* * *

 

Я буду сегодня однее всех,

единствее тех, кто идут в монахи.

Ходить по маршруткам, иметь успех.

По крышам их, будто Кинг-Конг на плахе.

Я буду сегодня. А не тогда,

когда тебе хочется видеть, знаться.

А что не ко времени – не беда:

аще стегозавру НИЧЕМ заняться,
тебя он не спросит, когда вломить

СЯ в душу твою, как в церковну лавку.

Я буду сегодня тебя курить,

как – будто бы мамой родною – травку

с любовью мне собранную: на грех,

но с сердцем – святейшим за время оно.

Смотреть сквозь оптичку, иметь успех.

На крыше – Матильдою из Леона.

Приду с журналистами. К десяти.

Чтоб все рассказать: от твоих Адамов.

А если провалится – уж прости

ступню стегоящерки в крыше храма.

 

* * *

 

Я девственница в третьем поколенье.

 

Родив меня, племянник Кальдерона

потребовал у дяди беззаконно

два новых ауто. В припадке лени

тот отказал. А дело было к мессе

в соборе новом, только третьеводни

расписанном. Да славится угодник-

благотворитель… (тихо! О Кортесе,

укравшем этот храм в Теночтитлане

просили обтекаемо…) Итак, мы

идем в собор. Не будет ли бестактным

поинтересоваться, вовсе зла не

держа на сочинительницу этой

истории, какого дон кихота

мы там забыли? Такова работа

читателя: все приводить к ответу

стандартному. Но вот уже ступени

ко входу в рай… (Нет, острякам – не «сразу»!)

 

А вот самодостаточная фраза:

 

Я девственница в третьем поколенье.

 

* * *

 

Я хочу с тобою, милый, быть сегодня одинокой.

Не подглядывать в компьютер за Большой Литературой.

У нее сегодня спячка, у нее болеют ноги,

у нее на лбу горчичник, а в глазах блестит микстура.

Мы ее напоим чаем с разлюли моя малиной,

мы расскажем ей про репку по Пелевину и Кафке.

Пусть приснится ей кораблик – за кормою длинный-длинный

белый след и две акулы кувыркаются на травке.

 

А потом ее закроем в тихой комнате над миром

и усядемся на койке говорить о чем-то глупом,

например, про тетю Иру, что вчера купила сыру,

но состав на этикетке прочитала лишь под лупой.

Посмеемся, канем в Лету, изойдемся на лохмотья,

а потом опять сойдемся в тектоническую слабость…

 

Это заходило лето попросить у лупы тетю.

 

…Тише!

В комнате над миром…

«Ма-ма-ма!...»

Моя ты плакость!..

 

* * *


Есть иные малые города,

у которых будущее вампирят

города большие, каким всегда

не хватает будущего. Пошире

разевают пасть, обнажив резцы,

кое-как почищенные с фасадов

и парадных. Мельче планктонных цист

капли будущего, и, наверно, надо

так.

Бывают малые города,

что пытаются за себя бороться,

на столбах, на крышах и проводах

распиная блики большого солнца,

а живые души – на площадях,

что, подстать большим, то «звездой» концертят,

то ли стягивают под какой-то стяг –

крепче вбить сознание самоцел(ь)ки

своему продажному городку,

для того на этой земле и естем,

чтобы каждый раз принимать укус

до бескровья за поцелуй невесты.

 

Ляди

 

Не защитная сфера – чуть защитная плёнка.

Будто кисточкой капля – на всё тело – елея…

Кто обидел поэтку – тот обидел ребёнка.

И от этого все мы поминутно взрослеем.

 

Посекундно, повздошно. Поконцертно, построчно.

Платья и унитазы – всё одно: «туалеты».

Это русская мова, это женская взрослость.

Кто совсем овзрослели – те уже не поэты.

 

Даже если втыкает Некто в темя иголку,

даже если по рифме мозг и сердце сочится, –

не поэты! А ляди. Вечновито ли толку,

если – не «амазонка», не «царица-волчица»,

 

а… редактор, издатель, литагент, модератор,

с ними пачка свидетельств и многая званий…

С перепугу заводит в Интернете Эрато

каталог из метафор для новейших названий –

 

у неё уже бизнес. Даром не раздаётся,

ибо Божьим кредитом на крови добывалось.

И поэту от этой грязь-тоски остаётся…

Впрочем, их, бедолаг, всевеками спивалось.

 

У поэток – другое. Не себе выживают,

а – как издревле – детям. За «детей» прогиБАМы

свято строят иные – да по первому лаю:

«Запиши меня, мама! Публикуй меня, мама!»

 

Мистер Хиггинс в журнале суть твою напечатал,

о, прекрасная лядь! Только после отшколки.

Вечно-вита ли станешь, где опять вечно-вата?

Или вовсе без «вечно» – эти в темя иголки…

 

Не кольчуга, не щит, не бряцающий звонко.

Это русский язык, вековая расплата.

Кто обидел поэтку – тот обидел… котёнка.

У пантер и гепардов дети – тоже «котята».

 

Свободный поиск

Club Vylсan

Club Vylсan

kingvulcan.com