Марина Кудимова

Марина Кудимова

Четвёртое измерение № 18 (186) от 21 июня 2011 г.

Подборка: Поселение

Бабушка

 

...В помидорах медведки прогрызли ходы –

Золотые медведки.

Кабысдох съел объедки,

Квартирантка с утра натаскала воды...

 

Сын в войну обихаживал лошадей –

Заработал экзему.

Бил жену за измену –

Запила, не боится людей.

 

Дочка – эта устроена ничего:

В вытрезвителе сам капитаном.

Выходила, так был голоштанным,

А теперь не подкусишь его...

 

Где сирень разрослась,

Глубоко во дворе –

Огород и полдома.

Есть уют – нет укрома,

Теснота, как в кротовой норе.

 

Оба внука пришли из тюрьмы,

Оба внука...

Может, будет наука,

Может, что вколотили в умы...

 

Закупали варёную колбасу,

Шили брюки.

Водки выпили внуки,

Младший песни шумел, как в лесу.

 

Старший жил на посёлке и сосны валил,

В жены взял перестарку.

Никакого не нажил приварка,

Только бочку грибов засолил.

 

Вырос он на базаре, помог оправдать

Огород и полдома.

Безотказный, а сам – ни купить, ни продать,

И одёжа горит, как солома.

 

Не учтёшь ни харчей, ни рублей!

А когда посадили,

Выручать все ходили, ходили –

Деньги реченькой лей.

 

Приходил и намедни, просил:

Мол, дитёнок ещё желторотый,

У жены невезуха с работой,

Мол, один я ломлю, выбиваясь из сил.

 

Мол, одели-обули меня, примака,

Стыдно, мол, перед тёщей,

Мол, клянусь Пирогощей,

Что не стал бы просить, да нужда велика...

 

А на чёрный-то день!

Домовище... могила...

(Это баба его намутила, –

Сам-то прост, как плетень!)

 

Потолок побелить, Починить АГВ...

Врач сказал: аллергия,

Прописал порошки дорогие

От сужения в голове.

 

Год от года дороже встают

Огород и полдома.

То поставь одному, то другому, –

Нынче редко и бабы какие не пьют.

 

Чуть за дверь – квартирантка ведёт мужика,

А попробуй придраться –

Мол, имею права прописаться

И в Собес заявлю – плата, мол, велика...

 

Внук ушёл

И обиду сглотнул, –

Все по-своему правы...

На дворовые справы

Мимоходом взглянул,

Мимоходом подумал:

Вот детство моё –

Дух кота и перины...

 

У жены, у Марины,

Проносилось бельё.

 

Русь центральная

 

Ободранные, точно в терние

Забравшись, выбрались чуть живы,

Проносят пьяные вечерние

Напитки местного разлива.

 

А сутёмками раным-раными,

Когда любой прохожий – Каин,

Автобус с утренними пьяными

Отходит, навоняв, с окраин.

 

Так строится их жизнь рабочая –

От опохмелки до провала.

Живу я над пивбаром, – очередь

Там никогда не убывала.

 

На декорированной площади

У памятника перст отогнут,

И, хоть ты кирпичами дождь иди,

Он, указующий, не дрогнет.

 

А вдоль по улице термитники,

И счастья, может, ни в каком нет.

Я и мои однокорытники

Иные интерьеры помнят:

 

Театр, устроенный Державиным,

Где деревянные атланты,

К щелям не приникая ставенным,

Знавали, чем живут таланты.

 

Мы помним пыльный вихрь, носившийся

После бульдозерного пира

Среди развалин, относившихся

К расцвету русского ампира,

 

Когда семейства москворецкие

Сюда бежали от француза

Со всеми цацками и пецками

На фурах, выпуклых от груза.

 

Везли не только юбки с прошвами

И не один азарт картёжный.

Но в будущем тягаться прошлому

С бульдозерами безнадёжно.

 

В коловороте, время кружащем,

Российские провинциалы

Оставили архивным служащим

Не имена – инициалы.

 

Возможно править деспотически,

Но не дано ни в коем разе

Лишать того, кто жив фактически,

Как имени, своеобразья.

 

Когда нейлоновыми куртками

Напичкан досыта троллейбус,

Томящихся людей с окурками

Я сравниваю, не колеблясь.

 

Полурастёрты и придавлены –

Не угадаешь, что за марка, –

Друг дружку оттеснив по Дарвину,

Они смердят и тлеют жарко.

 

И, выживши как бы из принципа,

Смекнёшь: не хочет ли ввалиться

Уже безликая провинция

В уже безликую столицу?

 

Так умирает Русь центральная,

Внеплановая, тыловая,

Сиротская и госпитальная, –

Так умирает, выживая.

 

Мильоны сыновей инкогнито

Дала войне, потом Сибири,

А что сбережено, не отнято, –

По недосмотру не убили.

 

Но вскорости с полей скудеющих

Сойдут последние крестьяне –

Осёдлые, домовьи, те ещё,

Что не жили по-обезьяньи.

 

И заосотевшие кладбища,

Как избы, набок оседают,

И гроб сосновый, точно клавиша,

Без отголоска западает...

 

Отстуление о двойном стандарте

 

Я из детей, настрадавшихся в школе

(Зябну поднесь, если вижу во сне).

Мелом белили и спину кололи,

Сыпали за ворот крошки и снег.

 

Я из детей, в безобманные годы

Жить приучившихся жизнью двойной,

Дома дыша кислородом свободы,

В школе – окопною вонью курной.

 

Звероподобные Сцилла с Харибдой –

Тропки моих царскосельских аллей,

Фланги сквозьстроя развесистой кривды

И малограмотных учителей.

 

Я пресмыкалась до хамелеонства,  

Но нелегальное бытиё

Определило сознанье моё –

Не привилась раболепия оспа.

 

В провинциальном, базарном, отарном

Климате властвовал строй, а не рой.

Быть одинарным и неординарным

Здесь бы не смог и античный герой.

 

Тайная – пусть не свобода, а схизма, –

Вывела в нелюди (в мненье людском),

Но от фашизма-коллективизма  

Душу оттёрла солёным песком.

 

Если ж вернуться к двойному стандарту, –

С чем сопрягать: так двустопен хорей,

Или двурога богиня Астарта,

Или двулик покровитель дверей.

 

Малолетка

 

Его с портфелем увезли  

С четвёртого урока,

Его пригнули до земли

Немереностью срока.

 

Он сам себя оговорил

И лишний год навесил,

Хотя не ведал, что творил,

А просто куролесил.

 

Этап отправят поутру,

И в коридоре гулко,

И по тюремному двору

Последняя прогулка.

 

Он здесь прошёл сквозь мрак и чад

Всю эту обезличку

Он слышал, как воры кричат:

– Тюрьма, тюрьма, дай кличку!

 

Он к здешней жизни потому 

Притёрся, точно атом, 

Что пуган в школе ПТУ,

А дома – интернатом.

 

Он жалок был в своей беде,

Верней сказать, в докуке.

Отец смущал, что на суде

Свидетелей подкупит...

 

Вплоть подогнали «воронок»,

За головою руки.

Не отрывает глаз от ног

И с воли ловит звуки...

 

Оторванный от детских шкод

И вспомнивший о маме,

Он ночь за ночью первый год

Промается зубами.

 

И станет на втором году

Ему на взрослой зоне

У всех мирволить на виду

Важнющий вор в законе.

 

Природный лидер и вожак,

Он многому научит,

Пока за драку на ножах

Добавки не получит.

 

Помыкается наш герой,  

Прибьётся к одногодкам,

И третий год, убив второй,  

Пойдёт шажком неходким...

 

Три отщепенца средних школ,

Три парии подъездов!

Посадят на кол, влепят «кол»

Вам, исходя из тестов.
 

Вы и в застёгнутых пальто

Перед судьбой нагие,

Повыше пояса – никто,

Пониже – никакие.
 

О чём беседуете вы

В инструментальном цехе,

Накладывая нервно швы

На свежие прорехи?

 

Неужто вы, как три зерна,

Исполнив назначенье,

От летаргического сна

Очнулись в заточенье?
 

Одна душа пойдёт прямой 

Стезёй жизнеустройства, 

Постигнет, стёрши пот седьмой,

Земного счастья свойство.

 

Другую душу исцелять

Попробует нарколог,

Но не добудет дистиллят  

Из-под её наколок.

 

А третья, гордая, душа

Саму себя осудит

И до могилы хороша

Самой себе не будет.

 

Её куда-то повезут

В «столыпинском» вагоне», 

Втирая дёготь и мазут

На каждом перегоне.

 

Чуть не придёт душе капут,

Когда до небосвода

За бурой сопкой Дунькин Пуп

Откроется свобода.

 

И дрогнет камень гробовой

Под ветхой телогрейкой

В душе живой (полуживой)

В пропорциях Эль-Греко.

 

Скверик

 

Провиденциальная провинция,

Индивидуальные застройки,

Стойкие мещанские традиции,

Запах запустенья и помойки.

 

И тот факт, что мир стоит над бездною,

Только что в буфете при вокзале

С кружкой пива гении уездные

Гениям губернским доказали. 

 

Покурили в обожжённом скверике,

Где лишайно шелушатся лавки,

И договорились без истерики

Взять по двести – это для затравки.

 

Придавив чело кепчонкой тесною

И добавив сала каждой фразе,

Гений места был бы неестественным,

Если бы себя не безобразил.  

 

Мир спасётся красотой – наверное,

Но зачем ей то, что не от мира?

И она, неверная, манерная,

Бросит и Шекспира, и Омира.

 

То-то ум, не тронутый безвкусицей,

Здесь за гранью веры и приличья,

Почему и Пушкин быстро скуксился,

Не пошедши на косноязычье. 

 

Птичьи ногти, щёки с бакенбардами,

Да ужимки, да квиток ломбарда

Между аксельбантами, кокардами

Здесь недолго выручают барда.

 

Нету брата без призванья сторожа, –

Оттого во глубине райцентра

В голове бесцветного заморыша

Вызревает нудная рацея.

 

Царь здесь бредит долей паралитика,

Вождь таится под посконной рванью,

Самонизведения политика

Чудится смиреньем по призванью.

 

Вы в бутылку лезете в Америке,

Вы на Марсе лезете в тарелку,

Мы, бухая в шелудивом скверике,

Обломавшись крупно, крошим мелко.

 

Личное свидание

 

Курица не птица.

Женщина не человек.

Прапорщик не офицер.

Миру – мир! СССР!

 

К сыну, внуку, мужу

Двери отопри.

Женщины снаружи –

Мужчины внутри.

 

Но бывает хуже,

Что ни говори:

Женщины внутри –

Мужчины снаружи.

 

Осенние светания,

Щекотка тараканья,

Сутки отъедания –

Личное свидание.

 

Муж да жена –

Одна сатана.

Хоть и с мата,

Да без вина.

 

И я здесь была,

Воду ржавую пила,

Сигаретой «Прима»

Закусывала.

 

Отступление о книжном голоде

 

Как бредит голодный ржаною ковригой,

Так грезила я дефицитною книгой.

 

И, как в переполненном мусорном баке

Копаются брошенные собаки,
 

Так, словно в репьях, в нерешённых вопросах,

Я в полиграфических рылась отбросах,

 

За-ради цитатки скупая брошюры

О жутких делах буржуазной культуры.

 

На выставках пол колесил подо мною,

Давилась я обморочною слюною,

 

А после мне снилось, что, пользуясь давкой,

Я толстые книги ворую с прилавка...

 

Брачная ночь

 

Мы плачем и не унимаемся

В ночь свадьбы на осенней тяге.  

Мы греемся – не обнимаемся,

Храбрящиеся доходяги.

 

Испелась наша песнь до фистулы,

Душа висит на нитке в теле.

Пять лет водили нас без выстрела,

И не снижаясь мы летели.

 

Пространство уступило времени

Двух отощавших диких уток,

И, как бы в виде замирения,

Нам дали сесть на двое суток.

 

Но через сутки или около

Мы – долее не потянули –

Уснули, как живые, чмокая

И ужасаясь, что уснули.

 

И так, дыша друг другу в волосы,

Мы 6, может, навсегда остались,

Но к нам идут сквозь лесополосу

И требуют, чтоб разлетались.

 

И, к изумлению всеобщему,

Нас удручает расставанье,

И, кажется, впервые ропщем мы,

А это – признак оживанья.

 

Поселение

 

Мела метель. Теперь пыльца.

В печи корежатся поленья.

Я в стужу через три крыльца

Прослушиваю поселенье.

 

Снег визгнул, как от ломоты,

Под сухонькой соседкой Олей.

Зима изгладила черты

Всего, что превосходит волей.

 

А следом зэк по кличке Ганс

Скрипит на четверть тона ниже.

Его душе философ Ницше

Приязненней, чем доктор Гааз.
 

За стенкой мёрзлого белья 

Бескомплексный еврейчик Лёвка 

Дрова расщелкивает ловко

И дрессирует кобеля.

 

Киномеханик Витька Поп  

С Попихой – на руках Попёнок, 

Белесый, будто бы опёнок, –

Перевалили за сугроб.

 

А вот на деревянный трап

Взбирается главшнырь Калоша.

Он работящий, точно лошадь,

Но не интересует баб.

 

И если к этому шнырю

Я подойду и прикурю,

То сопричислюсь этой касте,

И ждут меня такие страсти,

Что я их не переварю.

 

Из повременного жилья

Мне выйти не хватает духу.

Какая у кого статья,

Нельзя определить по слуху.

 

Но внутренним прозреньем зрим  

Объёмный мускул поселенья,

Где классовое расслоенье

Перекрывает Древний Рим.

 

Где и по пьяни не бузит

Изгой Рязани и Казани,

Начальника зовет «хозяин»

И перед «кумом» лебезит.

 

Холоп, пока его пасут,

Скоблит нужник, тайменя ловит,

А ежели запрекословит,

Его колючкой обнесут.

 

Но, пусть и взяли верх на свете 

«Бугры» и боссы, чёрт возьми,

А будут поселенцев дети

Играть с ментовскими детьми!

 

Пусть не отмазался в суде

Хоть Плешаков – водитель классный

С улыбкой дикой и прекрасной, 

С кликухой звонкой – Рэцэдэ,

 

Зато как демиург и автор

Меня отмажет на ура

В олигархическом ли завтра,

В коммунистическом вчера.

 

Нет у него штанов на смену,

Ни строчки в книжке трудовой,

А он не впал в унынье, цену

Познав дороге трубовой.

 

Какие ни сложу я вирши,

Ударят в сопки сквозняки, 

И брёвна, сорванные с биржи,

Захекают, как мясники.

 

И, как политик, слева, права

Природа сменит весь дизайн,

И возвратится с лесосплава

Побитый комаром десант,

 

Просохнут сапоги и роба, 

Покудова костёр горит... 

И несомненно правы оба –

И Гераклит, и Демокрит.

 

Выход

 

Из частого из ельника

Выходят два бездельника...
 

В одном – следы страдания,

Чрезмерность худобы

И от недоедания,

И от лихой судьбы.
 

В другой – не то чреватости

Начальная пора,

Не то мешает радости

Усталость от добра.

 

Им вышло послабление

Со стороны властей:

Они на поселение

Идут с кульком сластей.
 

Тут против зоны выгода –

Выписывай жену,

Но за границу выгула

Не выпускай одну.

 

Помедлишь у обочины  

В промокших сапогах –

Получишь сверхурочные:

Ведь ты уже в бегах.
 

Берёзы в чёрных чёрточках,

Кедровок резкий свист.

Сидит, как негр, на корточках

Старик-рецидивист.
 

Он только из узилища –

В спецовке и обрит.

Он отложил удилище

И смачно чефирит...

 

Живых не сделать пленнее,

Чем расположен дух.

Благословите двух,

Которые

       идут

на поселение! 

 

Вокзал

 

Я о пункте прибытья сужу по вокзалу,

По немому табло о наличии мест.

Я отсюдова в юности не вылезала,  

Бытиё понимая как выезд и въезд.

 

Эти жданки ночные и утр обалденье,

Этот запах сырой помещений складских!

Я по фото на стенде сыскных бюллетеней

Познавала обличье страданий людских.

 

Я пространства любовь добывала измором,  

И, в космической сшибке печёнку отбив, 

Сколько раз я домой возвращалась на скором,

На почтово-багажном из дома отбыв.

 

Из утробы плацкартной я выпала в восемь,

Децибел натерпевшись от нижней мадам.  

У неё апельсины провисли в авоське 

И говядиной талой пропах чемодан.

 

Волокли холуи «дипломаты» и кофры

Фешенебельной публики типа СВ,  

И тянуло с хвоста сервелатом и кофе – 

Чем кому удалось поживиться в Москве.

 

Брезжит гладобоязнь в набивании зоба,

Фирмача разъедает боязнь босоты,  

А страну нестабильности точит хвороба –

На плакатах нули пузыристо пусты. 

 

Водевильная тучность – лихва углевода. 

Страх сдаётся за совесть, а совесть – за страх. 

И веду я дознание воли народа

По шекспировским репликам в очередях! 

 

Отступление о миграции

 

Вновь в милицейской рации

Мышиный писк эфира...

Всеобщая миграция,  

Казённая квартира. 

 

От области до области  

Смекай, мерёкай, петри. 

Сквозит черта оседлости

В сто первом километре.

 

Кипучей бучи видимость,

Агент по найму в гневе.  

Закрыл бухгалтер ведомость – 

Оплачено кочевье.

 

Чья министерской сметою

Здесь учтена бравада?

По вахтовому методу

Народ взыскует Града.

 

Флиртуют с проводницами,   

Курить выходят в тамбур, – 

Счастливцев с Несчастливцевым

Из Керчи едут в Ямбург.

 

Скитальчество из бедности –

Отнюдь не верность теме.

Мелеющие этносы,

Крошащиеся семьи.

 

И промыслы отхожие

В единую строку  

Сведёт лишь слово Божие

Да «Слово о полку...» 

 

Прописка

 

Мы не пропишемся в столичном городе

С нас, бесталанных, и взятки гладки.

У нас провинция висит на вороте,

И мало сметки, и нету хватки.

 

Мы обоснуемся где поприсадистей,

Где поприземистей, да подобротней,

Где благ поменее, пожиже радостей,

Зато подворья – не подворотни. 

 

Трагикомичные кругом наивчики –

(Всё злая память перелицует)

Хозяйка в трусиках и рижском лифчике

Лопаткой детской ковёр лупцует. 

 

Гармонь автобуса вполне семейственна – 

На два салона взахлёб расспросы. 

А что ж: все тутошние, все местные, –

Был клан сначала, потом разросся.

 

А мусор хамства, труху невежества  

Копни с-под низу – отроешь юмор.

Он с вырождением никак не вяжется:

Покуда шутит, народ не умер.

 

И за моряцкие походки бабушек,

Что верят в займы и лотерею,

Отдам я душу до самых грабушек

И жить меж ними не наторею.

 

И поругается дитё рожоное,

И покуражится сантехник пьяный.  

Теперь бесполые, а были – жёнами,

Теперь анчутки, а были – панны.

 

В хор самодеятельный запишемся:

Не сладкогласно, а ведь впритирку.

Смотри, пожалуйста! Чего ж мы пыжимся?

Ну да… сподобимся – навесят бирку.

  

В жильё неверное, ремонта ждущее,

Приходит грузчик гормолзавода.  

Он хочет с прошлым сомкнуть грядущее –

Одолевает его зевота.

 

К утру опомнится, глазунью выжарит,

Щетину выбреет и сдаст посуду.

Он всё надеется на то, что выживет,

Что переможет души остуду.

 

А иногда он как скажет что-нибудь –

Такое горько, такое тихо,

Как будто разом восстанет до неба

Над вечной ролью шута и психа.

 

И намечаются сопоставления,

И брезжат в мифе приметы были, 

И братья любы до умиления, –

Вот если б только поменьше пили!

 

Александра  

 

Александра, младенец женского полу,

Насыщалась из материной груди.

Опустила она глаза свои долу  

И подумала: что там ждёт впереди?

 

Молока у матери было мало:

Подсосёшь чуток – и в кулак свисти, 

Ибо мать её долго себя ломала,

Прежде чем Александру произвести.

 

Но, лицом румянее палисандра

Улыбнувшись, вновь за сосок взялась.

– Буду жить, – подумала Александра, –

Ничего не поделаешь, – родилась!  

 

Отступление о памяти

 

По разнарядке бытия  

Чего, ей-богу, не бывало –

Какой подстрижки и бритья!

Чему убыть, то убывало,  

 

Всё в новом свете представало,

Всходила новая звезда,

А память, как челнок, сновала

Туда-сюда, туда-сюда.

 

О память, белая ладья

По схеме шахматного бала!

Ты сколько клеток у вранья

Гроссмейстерски отвоевала?

 

Но чту равно твои провалы, 

О память, тёмная вода! 

Ты и брала, и отдавала – 

Туда-сюда, туда-сюда...  

 

Область

 

Чем более столичен,

Сиречь публичен град,

Тем менее статичен

И косен в нём уклад.  

 

А нашенская область –

Что год, то недород,

Зато и первообраз

Хранит её народ.  

 

Условнее условных

Сообщество – народ –

При ценах баснословных

Набить желает рот.

 

И чтобы, кроме Бога

И воинства Его,

Не лапал бы, не трогал

Никто и ничего.

 

Пивали пиво с воблой

При порционных щах,

А нынче наша область

Говеет натощак.  

 

Задымленность, зелёность,

Движенье по струне  

И неосуществлённость,

Как в целом по стране.

 

Пусть по кинолегенде  

Герой умён и трезв,

Он въявь в интеллигенты

Не хочет наотрез.

 

Расставшись с отчим домом

И грезя наяву,

Бежит за костоломом

Из Люберец в Москву

 

Под стрижкою буффонной –

Ассортимент «телег»,

Жаргон магнитофонный,

Кроссвордный интеллект...

 

Но под Орлом и Тверью,

В прибежищах родных,

Нет гена двоеверья

У мальчиков грудных!

 

У них такие лица,  

Такое естество –

Исторгнет их столица

Из лона своего...

 

Ах, мы б не так сбоили,

Мы взяли бы втройне,

Когда б не всех споили,

Убили на войне!

 

Возвращение

 

Ни собаки родной, ни кота,

И душе – точно нечем одеться.  

Но постыдна её нагота

Только лишь по сравнению с детством.

 

Старый друг изучил ремесло,  

Соотнёс свои цели и средства...

Время шло,

           время шло,  

                     время шло –

Век минул по сравнению с детством.

 

В бигуди располневшая мать

И в халате, заляпанном тестом.  

Как неловко её обнимать, –

Может быть, по сравнению с детством.

 

Окорнали к весне тополя,  

Но в зелёных побегах култышки.

Будут, спичкою пух подпаля,

Любоваться пожогом мальчишки. 

 

Дождь асфальтом и вишней запах –

Рот раскрыт, а не можешь наесться.  

Это – вместо котов и собак, 

Это – живо в сравнении с детством. 

 

Будто грустное смотришь кино

И не плачешь, стесняясь соседством.

И мятежно в себе, и темно,

Но лишь только в сравнении с детством.