Марина Кудимова

Марина Кудимова

Четвёртое измерение № 16 (400) от 1 июня 2017 г.

Подборка: Держидерево

* * *

 

Никогда не ведаю часа-пояса,

Даже малой разницы не ухватываю,

В закромах копаяся, в спудах рояся, –

Полседьмое или, там, полдевятое.

 

До темнадцати меньше, чем до светладцати, –

Вот и всё, что можно понять, пожалуй,

Пред лицом сумятицы, циферблатицы.

Ноги свесить: «Время, где твоё жало?»

 

Если стрелки есть, значит, есть и стрелочник,

Мозаичник, плиточник и отделочник.

Если зелень прыгает электронная,

В этом что-нибудь надо искать резонное:

 

Оставаться с таком, кривиться тиками,

Расспросив о роли судьбу-вампуку,

Допытав её, под какими никами

Здесь плагины грузят – любовь, разлуку, –

 

Чем отлично рыбье от старческого дыхание,

Или Млечный путь от пути дыхательного,

Или массовое сознание

От коллективного бессознательного.

 

Держидерево

 

За деревнею Потерево

Не по климату, мятежно

Палиурус — держидерево —

Оградил предел коттеджный.

 

Средь цветочков жёлто-кисленьких,

Мелковатых, как минуты,

Вместо выростов-прилистников –

Два шипа: прямой и гнутый.

 

И внезапно всем спохваченным

Умозрением тугим

Возвратилась я к утраченным

Впечатленьям дорогим –

 

Как с усердием любителя,

Двигаясь от точки к точке,

Рисовал мой дед Спасителя

В нотр-дамовом веночке.

 

Я, растя в тайге пиловочной,

На большом лесоповале,

Думала, колючкой проволочной

Богу голову сковали.

 

Зелена живая изгородь,

Бур Его венец терновый.

Полыхает, будто Искороть,

От зари посёлок новый.

 

Палиурус подвизается,

Не обманываясь торгом:

Шип, что прям, во плоть вонзается,

Шип, что гнут, дерёт с поддёргом.

 

Что же я, дитя режимное,

Не подброшу пакли серной?

Держидерево, держи меня

На дистанции замерной.

 

Пронизай, на всё готовую,

В тонких маревах являйся

И колючкою Христовою

В мои помыслы вцепляйся.

 

Георгий

 

Мне пусто без бомжа Георгия –

Куда-то делся по весне.

Ему не подала ни корки я,

А он приветлив был ко мне.

 

Так и живу теперь с нагрузкою,

Так и саднит во мне, как шпень,

Растяжливое, южнорусское,

Прокуренное: «До-о-обрый де-е-е-нь!»

 

Не осадил повадкой гордою

И не обидел никого.

Скучаю по бомжу Георгию,

По отщепенчеству его.

 

Он ни гроша себе не выклянчил

И – на войне как на войне –

Растащен был до полной выключки

И выровнен по ширине.

 

Мне стыдно за шмотьё добротное,

За недоумный гонор свой,

За новоделы наворотные

На желтозёмах под Москвой.

 

Ужель небесная моторочка

Несёт Георгия легко

Туда, где глянцевая корочка

И небодяжное пивко?

 

Но и моя звезда вечерняя

Просвечена почти насквозь,

И предприятие дочернее

Нельзя сказать, чтоб удалось.

 

И я судьбу остроконечную

Предам, как рукопись, огню

И плоскодонку скоротечную

Одним замахом нагоню.

 

А там, глядишь, и жив пока ещё,

И чьей-то жалостью согрет

Георгий, удостоверяющий,

Что душу не свести на нет.

 

Что пластиковые стаканчики

Висят на сучьях до зимы

И от сумы да от тюрьмы

Заречься, может, и заманчиво,

Но что об этом знаем мы?

 

* * *

 

Человек с ограниченными возможностями

Оградился разными предосторожностями

От Бога с неограниченными возможностями.

 

Ни одну из сторон не застала врасплох

Долгостройная баррикада.

И практически для человека Бог

Неопасен, как барракуда.

 

Неразрывный пробел

 

Корректор ставит знак вопроса,

Верстальщик морщится – беда!

И так-то кос, и смотрит косо,

И ну поди пойми – куда.

 

Хватается за парабеллум

Неистовый полиграфист

И неразрывным жжёт пробелом,

Хоть по натуре пацифист.

 

А ты с радушием зулусским

Как есть приемлешь всё, что ест

Тебя же, и пробелом узким

Избыток метишь узких мест,

 

Шарахаешься оробело

Да шапку жамкаешь в руке,

Чуть неразрывного пробела

Мелькает вешка вдалеке.

 

А за тобой трусит от века 

Тень колченогая твоя.

Чего боишься ты, калека?

Забвения? Небытия?

 

Да неужели будет хуже,

Чем было, – после стольких слов?

Да неужели место уже

Найдётся для твоих мослов?

 

Ткань дестовая огрубела,

И для победного конца

Лишь неразрывного пробела

И не хватает спрохвальца.

 

Он установит котировку

И обеспечит хлеб да соль…

А ты пиши свою диктовку,

Глаза верстальщику мозоль.

 

А там, глядишь, дойдёт до дела –

До неразрывного пробела.

Пиши, пиши: «…и рады мы

Проказе матушки-Чумы!»

 

Лепёшка

 

Если голод и кишки в гармошку,

Никаких изысков не хочу.

Но за самаркандскую лепёшку 

Что имею, то и заплачу.

 

И в чаду предсмертного угара

Не куплю другую никогда – 

Только ту, с Сиабского базара,

Где урюк, инжир и парварда.

 

Пусть от стенки вечного тандыра

Маркою отклеится патыр,

Тмином разразится на полмира,

А уж маком – и на целый мир.

 

Огненный, с чернотцами припёка,

С корочкой, цепляющей десну…

Я его приму, как дар Востока, 

И ожгусь, и юность помяну.

 

И на каждом семечке сезама – 

Ну, кунжута, чтоб в словарь не лезть, – 

Древняя проступит анаграмма,

Согдианы золотая весть.

 

* * *

 

В раю или в райке, 

На каждом языке, 

Который мне давался, 

В карете и возке, 

Вися на волоске, 

В колодках, в ритме вальса, 

В бла-бла, в ни ме ни бе – 

Я только о тебе… 

Прости, звонок прервался.

 

* * *

 

На той щелястой и чужой террасе, 

Где спали мы на надувном матрасе 

(Спать было недосуг нам и не след, 

Но – бодрствовать в отсутствие владельцев 

И представлять отчаянных умельцев 

Любви), в углу стоял велосипед.

И, чтобы нас не засекли соседи, 

Ночами мы на том велосипеде 

Гоняли по ухабам и корням, 

Оспаривая жестом очередность, 

И распрей наших пылкая бесплодность 

Телам передавалась и теням.

Я снова здесь… Соседи не проснулись, 

Владельцы из круиза не вернулись, 

Хотя прошло без малого сто лет. 

Терраса та же – но судьба другая. 

И лишь в углу, озорников пугая, –

Велосипед, как юности скелет…

 

* * *

 

Под дулом, за меня решающим,

Останусь полоумной прачкою

Лиц, занимающихся попрошайничеством,

Курящих и в одежде пачкающей.

 

Войду в пословицу виновницей

Раздора в мире конгруэнтном,

Где неизбежно друг становится

Врагом, а доктор пациентом.

 

Когда последнего бездомного

Совместные Моссад и Штази

Изловят, и сдадут на лом его,

И сообщат по громкой связи,

 

В тот миг на светофоре шаящем

Собьют немыслимою тачкою

Меня – упорно попрошайничающую,

Курящую в одежде пачкающей.

 

 

Наворую у прошлого алычи

В разбомблённом чужом саду,

И, пока душа говорит: «Молчи!»,

Никуда не уйду.

 

И, пока народ молчит: «Говори!»,

Будет маетно и в раю.

Заросли вертикально плющом фонари,

Освещавшие жизнь мою.

 

За семнадцать лет не раздулась гарь –

Только сажу дождь спрессовал.

И дорогу железную съела марь,

Будто Брэдбери колдовал.

 

А вожак одичавшего табуна

Гомозит головой гнедой,

А коровья лепешка похожа на

Перевёрнутое гнездо.

 

Только моря судороги длинны –

Отбежит волна, набежит.

Ничего не трогай после войны –

Пусть лежит оно как лежит.

 

Рот откроешь, выдохнешь алкоголь –

Всё одно не заговоришь…

Головой младенца играет в гольф

Утвердившийся нувориш.

 

* * *

 

На свистка фиоритуры

Отзывалась вся страна,

Но для школьной физкультуры

Не была я создана.

 

Курс наук перемежался:

Гоголь-моголь, Гог-Магог.

Надо мною потешался

Мускулистый педагог.

 

Паства льстивая смеялась

И сползала по стене,

Глядя, как канатный фаллос

Не дается в руки мне.

 

Разгорался день урочный,

Изощрялся юный ум:

Забывала я нарочно

Тренировочный костюм.

 

Физкультурник тлел в обиде,

Размышлял об отомстить,

Но не мог в цивильном виде

На урок меня пустить.

 

Тут, к несчастью, как талоны

В кухню мирового зла,

Мать цветные панталоны

Мне из Польши привезла.

 

Гром победы раздавайся,

Роковой звени звонок!..

Повелел мне: «Раздевайся!»

Мускулистый педагог.

 

И со всем своим покроем,

Чтобы каждый рассмотрел,

Я предстала перед строем,

Как на фронте самострел.

 

Ненавижу травмы детской

Спекулянтское нытьё!

Да, скупенек строй советский

Был на нижнее бельё.

 

Но не он толпе сдаваться

Научил, бия под дых,

И послушно раздеваться

По приказу при чужих.

 

После будут кабинеты

С медицинской наготой,

Но сдается мне, что нету

Возмутительнее той.

 

Мама дочку облачала

В заграничное бельё,

Чтобы женское начало

Вытравляли из неё.

 

И кукожусь на поклонах

Я – бесполый пионер

В трикотажных панталонах

Производства ПНР.

 

* * *

 

Сколько чудес в закромах Твоих, Боженька!

Видела ужика. Видела ёжика.

 

Видела белку с йодистой шкуркой,

Видела дядьку с породистой курткой.

 

Прошлое видела с тёмною страстью,

С тягою к счастью.

 

Коротко зналась с любовной разрухой,

С мертвой разлукой.

 

Слов не хватило, жалость осталась –

Поиздержалась, проназывалась.

 

Малая малость скудного суржика:

Видела ёжика, видела ужика.

 

Конец зимы

 

Никогда не уловлю,

Как стирают эту стигму,

Не поймаю, не застигну,

Караулить не люблю,

 

Как откладывают вспять,

Демаркируют границу,

Нищебродную синицу

Норовят с окна согнать.

 

Как под марлей типовой

Укрывают бархат рытый –

Обнажают сад, прикрытый

Уплотнившейся листвой.

 

И, разделав каравай,

Горстью бережной нерезко

Движут хлебные обрезки

По столешнице на край.

 

Это все не наяву,

Невесомо и незримо,

Потому не назову

Снегом – снег, зимою – зиму.

 

А сегодня поутру

Клапан вырвало дренажный…

До чего ж не по нутру

Мне капризный стиль пейзажный!

 

Потому-то, оттого-то

И срастается со мной

Кропотливый, как работа,

Возраст полный, плотяной.

 

* * *

 

Были и мы молодыми да сирыми…

Нет финансирования, нет финансирования.

 

На гололёдке столбцы перфокарт –

С крыши закапал копеечный март.

 

Снег потемнел от вечерней зари,

Словно проехали золотари.

 

Се – предвесенний распад и развал,

Кто бы его красотой ни назвал.

 

Леса трассирование, птицы грассирование –

Осенью мощное шло финансирование.

 

Брали грибы, расходились, аукали.

Золото падало в руки – профукали.

 

Впали как реки, как щёки вполсытости

В анабиоз – не очнуться, не выползти.

 

Зимних цидулок рванина – а как ещё? –

Над головёнкой Акакья Акакьевича.

 

Только освоишься в роли приёмыха –

Смотришь, уже и не снег, а черемуха.

 

Вскинешься, будто от сна получасного…

Как оно так это всё получается?

 

Дух ли рождается, блазень ли блазнится –

К носу прикиньте, почувствуйте разницу

 

Божьего замысла, нашего домысла…

Кончилось время отхожего промысла!

 

Руки

 

Вот-вот – и эти руки старые

Обмечет сеточка и «гречка»,

Но будут всё держаться парою,

Как два совместных человечка.

Их сочленения скользящие

Несут свой груз – и не роняют.

Так в долгом браке состоящие

Друг друга только дополняют.

И никого никто не хавает,

И никого никто не строжит.

Где левая поддержит правую,

Где левой правая поможет.

Так катерок речной флотилии

Страхует пароход усталый:

Одна – в молитвенном усилии,

Другая – со свечой подталой.

Им пособляет сила вышняя

Плыть в соответствии с судьбою.

А я меж ними – третья лишняя,

Сама как будто бы собою.

Но никуда они не денутся –

В последнем спазме встрепенутся,

В предвечном рукобитье встренутся

И на груди моей сомкнутся.

 

* * *

 

Если дождь идет шестые сутки,

И при этом вы не во Вьетнаме,

Трудно засыпать «под шум дождя».

Но по узкогорловой побудке,

По натёкам на стекле и раме

Можно, никуда не выходя,

Уловить порядок допотопный,

Что-то воссоздать или образить,

Пролопатить заскорузлый слой

До младенческой воды укропной,

До тепличной первородной грязи,

До первоосновы нежилой.

 

Осенняя жизнь

 

памяти Бориса Примерова

 

1. 

Метелка и грабли – осенняя снасть, – 

Без роздыху шоркать да гресть. 

Пожечь, закопать, в мешковину покласть, 

А всё, что не выбросишь, съесть. 

Чем выше урод, тем сильней геморрой – 

Усушка, утруска и бой. 

Зато оборотистый голод-герой 

Подчистит концы за собой. 

Невнятица кроет, бормотная мгла 

Становится колом в груди. 

Зато немота безупречно кругла, 

С какого угла ни зайди. 

Посмотришь с крыльца на запущенный сад, 

В октябрьский вдышишься прах – 

Два яблока сгнивших на ветке висят, 

Зато не хрустят на зубах.

 

2. 

Скоро зимние стоны и всхлипы раздуют меха – 

Заскрипит всё, что может, восстанут дымы без наклона. 

А осенняя жизнь, как душа, некрепка и тиха, 

И молчат за окном, точно в кукольной сказке, два клёна. 

Под ногами исторгнет аккорды органные снег. 

Ветер – тот внесезонен, как дворник хмельной, неразборчив. 

А осенняя жизнь в караул заступает на век. 

Как душа, говорю, – никому не видны её корчи. 

Третий Спас на пороге – готов отлететь журавель… 

Ближний клён напоказ гулеванит, как Прохор угрюмский 

Или Прохоров, скажем, норильский – на весь Куршевель. 

Кошениль да кармин – и мазок застывает фаюмский. 

И одним перепадом не дольше «замри-отомри» 

Наземь рушится разом, спадает одним эпизодом 

Мономахова шапка с червонной опушкой зари, 

Буффонадный парик с безобразным пружинным исподом. 

Дальний клён – не чета мотоватому: он по листку 

Отслюняет и цедит, на скорые траты скупенек… 

Но тяни не тяни, а повытянешь ту же тоску. 

Но ловчи не ловчи, а не хватит на отыгрыш денег. 

Да и это покуда ещё не игра – предыгра. 

Вот когда из-под спуда проступит гниенье и тленье, 

Тут осенняя русская жизнь и приспела – пора 

Омерзение сглатывать, подмерзи ждать как спасенья. 

И в согласье, в безгласье, в сознанье, что грянет беда, 

Мы с тобою стоим по-соседски у старой сушины. 

А на улице нашей чужие живут господа, 

Как Вертинский певал, и снуют дорогие машины. 

Наши руки в карманах, и наши уста на замке… 

И пускай себе кушают устриц на белом куверте! 

Никогда мы ни слова не скажем на их языке – 

Даже если о Боге и – дальше куда уж – о смерти. 

Как два клёна стоим – скупердяй и Гарун ар-Рашид, 

Как два акта списания, два несгибаемых лоха. 

Что-то там не сдаётся и сквозь листобой шебуршит, 

Но всё тише и тише… Моргнуть не успели – заглохло. 

И осенняя русская жизнь над тобой, надо мной 

Небо низит немое, неслышные ветки качает… 

Может быть, потому ты сведёшь с нею счёты весной – 

Ведь на полную мощность весна звукозапись включает.

 

Прощание с Питером

 

Что бы ты выбрал – «Сапсан» или Твиттер,

Если бы выбор имел?

Как ни противься, но выпадет Питер

В калейдоскопе химер.

 

Вытяни номер счастливый – и велкам

В этот кладбищенский тур.

Мельком по Лавре и Волкову, мельком

Кариатид педикюр.

 

Мост ли Литейный водою летейскою

Моет пролёт разводной

Иль зубочисткою адмиралтейскою

Зуб расковырян больной,

 

Как ни вернёшься, души нарастанье

Мает и тает вовне,

Как ни уедешь, всё площадь Восстанья

 

Видишь в размывчатом сне.

 

* * *

 

То ли рылом не вышли, то ль нос не дорос

До высокого духа…

«Мы несчётливы», – пробормотала впроброс

На дороге старуха.

Не у ней ли война забрала мужика,

Сына сверзила водка?

Подсчитает, возможно, потом, а пока

Смотрит ясно и кротко.

«Мы несчастливы», – это бы всякий признал,

Если б сразу налили: 

Пылкий оригинал, шебутной маргинал,

Отпрыск звонких фамилий.

Но когда говорит обречённый молчать

По неписаной роли,

С мирозданья слетает седьмая печать,

Как сургуч с бандероли.

Вопросит ли Господь, намекнёт ли Аллах

На удел наш дурацкий, 

«Мы несчётливы», – скажет сирийский феллах

И кебабщик иракский.

Тянет специей Мекки и прелым сенцом 

Вифлеемского хлева.

Не поморщившись, примем открытым лицом

Капли Божия гнева.

Соеди́нены тонким таким волоском

И надеждой за гробом,

Если даже отличны добытым куском 

Да худым гардеробом,

До безличия смертно похожи в крови,

В наготе и разрухе 

Выражением той же дремучей любви,

Что у русской старухи.

«Мы несчётливы», – пишет в последней графе

Вся инкогнита терра… 

Посидим подшофе в обречённом кафе 

На бульваре Вольтера.