Максим Жуков

Максим Жуков

Новый Монтень № 35 (563) от 11 декабря 2021 г.

Третья степень

рассказ

 

 

– СССССУУУУУУКККККИИИИИ!!!!! ССССУУУУУКККК…

Он орал во весь голос, яростно и, надо сказать, небезуспешно отталкивая двух худеньких низкорослых санитаров, вцепившихся ему в голые, покрытые лагерными татуировками руки. На правом предплечье, где у него красовалось намеченное тремя волнистыми линиями море с встающим из него символическим полукругом солнышка и парящей в виде крупной размашистой галочки птицы, синела выполненная печатными буквами жирная кривобокая надпись:

 

ЛЮБЛЮ СВОБОДУ

КАК ЧАЙКА ВОДУ.

 

Докторская кушетка, вытертый напольный линолеум, кафельная плитка, белые халаты запыхавшихся санитаров – всё, буквально всё было забрызгано мелкими каплями крови. Кровь сочилась из множественных порезов, протянувшихся по разукрашенной церковными куполами спине не на шутку разбушевавшегося пациента.

– Чего это он?

– Да бабу свою увидел, вон она в коридоре сидит, расслабляется. Менты её с собой привезли. Сказала, что если до больницы не подбросят – протокол им не подпишет.

– Какой протокол?

– О задержании. Там от неё ещё заявление нужно… В общем, мордобой из-за неё мужики замутили… из-за «красавицы». Один уже в отделении сидит, другой – концерты нам тут устраивает.

На узкой колченогой скамейке, в самом конце больничного коридора, сидела растрёпанная полупьяная женщина сорока с лишним лет с большим, наполовину разорванным целлофановым пакетом, из которого торчал меховой рукав зимней мужской куртки.

– Было б из-за кого! – резюмировала дежурная медсестра и пошла в сторону стоящих с равнодушными мордами возле окошка регистратуры сержантов милиции.

– Эй, наряд! Помогли бы уголовника своего утихомирить, а то санитары наши не справляются.

И тут до Миши Тюлина, новоиспечённого сотрудника санпропускника, только что заступившего на сутки и мило беседовавшего с дежурной медсестрой, одновременно созерцая отчаянную борьбу санитаров с окровавленным мужчиной, вдруг, со всей неизбежной ясностью внезапно случившегося несчастья, совершенно отчётливо и определённо – дошло: надо же помочь! Это же теперь моя работа – с пострадавшими валандаться…

Миша поспешно кинулся на помощь, но, к своей глубоко затаённой радости, опоздал… Мужик успокоился сам, присмирел и под строгим надзором старшей санитарки тёти Симы (известной хабалки и матершинницы) начал снимать свои забрызганные кровью и порванные на коленях спортивные штаны.

 

Около трёх недель назад, перед тем как устроиться на эту незавидную должность, Миша Тюлин принял самое серьёзное, самое ответственное решение в своей жизни: он решил бросить писать.

Начав лет в тринадцать с корявых подражаний Пушкину, Лермонтову, Некрасову и, как это ни покажется странным, Надсону и Кольцову, к двадцати трём годам из жалкого эпигона и плагиатора он вырос в самостоятельную поэтическую единицу. Единицу, варварски пленённую и изломанную, как большинство современных талантливых поэтов, беспрецедентным и всепоглощающим влиянием Иосифа Александровича Бродского (этот всемирно известный нобелевский лауреат – мир его праху – повлиял на литературную ситуацию конца ХХ века гораздо пагубней и масштабней, чем в своё время «наше всё» на «ППП» (поэтов пушкинской поры), до сих пор фигурирующих в различных хрестоматийных изданиях под этой позорной аббревиатурой).

 

– Молодой человек, Вас можно попросить об одном одолжении? – голос у подруги разбушевавшегося уголовника был на редкость приятный и доверительный.

– Конечно. Чем могу помочь?

– Как Вас зовут?

– Михаил.

– Не могли бы Вы, Миша, – она кивнула на прикрытые двери процедурной, где толстый флегматичный медбрат заканчивал накладывать швы на окровавленную спину её агрессивного друга, – передать этому ревнивому блюстителю моей нравственной чистоты вот этот пакет – с его шапкой, курткой и шарфом. Видите ли, на улице мороз, а забрали его – как бы это поинтеллигентней выразиться – почти в чем мать родила. Замёрзнет же, пока до дому добираться будет…

– А где он живёт?

– У меня…

– Ясно. Давайте, я передам.

За больничным окном, на широком уличном карнизе уже вторую неделю чернел, слегка припоро̀шённый редким январским снежком, силуэт околевшего на морозе сизого голубка.

Зима в этом високосном году выдалась суровая. «Надо бы хоть с окошка убрать», – подумал Миша, но рамы были прочно заклеены, форточка не открывалась, а если попробовать с улицы – слишком высоко, не дотянуться, да и вообще – как всегда, было лень и не до этого.

 

Процесс формирования СВОЕГО голоса, обретения СОБСТВЕННЫХ, только ему свойственных поэтических интонаций на фоне многочисленных заимствований и изощрённых, тщательно замаскированных звукоподражаний, Миша, почти не комплексуя, определял для себя как процесс крайне мучительного, но совершенно необходимого ученичества; он любил сравнивать его с обучением плаванию или, скажем, езде на двухколёсном велосипеде. Сколько бы тебе ни объясняли и ни вдалбливали в голову, как нужно отталкиваться, садиться, начинать крутить педали и удерживать руль – пока ты не почувствуешь ход, не ощутишь равновесие и не поймаешь баланс – ты не поедешь. Слова здесь бессильны. Необходим творческий прорыв: ощущение того, что ты на коне. И несмотря на неправильную посадку и виляющее переднее колесо – ты едешь! Едешь сам. Без всякой посторонней помощи и абсолютно бесполезной инструкторской болтовни.

При написании стихов таким творческим прорывом может стать случайно пойманный ритм, удачно найденный ряд оригинальных словосочетаний или интересная, никем ещё не использованная до тебя, полная внешней красоты и глубокого внутреннего очарования рифма – так барахтающийся у берега купальщик вдруг ощущает, как вода, норовящая накрыть его с головой, залить ему глаза и набраться в рот и уши, вдруг начинает поддерживать его, выталкивая на поверхность, давая тем самым возможность двигаться дальше, вперёд, приоткрывая немыслимую ещё минуту назад перспективу – достичь усеянного полевыми цветами противоположного речного берега.

 

– Слышь, командир, ты у чудика этого узнай – он заяву на спарринг-партнёра своего кидать собирается? Если нет – мы сваливаем. У нас и без него работы невпроворот.

– Навряд ли. У блатных это вроде не принято…

– По-всякому бывает. Это они только в кино все короли да законники, а прижмёшь – барабанят друг на друга, хоть уши затыкай.

– Ладно, спрошу.

Заходить в процедурную ментам явно не хотелось. Миша аккуратно прикрыл за собой дверь и обратился к замотанному по пояс в белоснежные новенькие бинты пациенту:

– Тут тебе вещи передали.

– О! Озаботилась-таки, шалава приблудная. У тебя закурить не будет?

– Здесь курить нельзя, – строго сказал Миша, но достал из кармана своего санитарского халата мятую, наполовину высыпавшуюся пачку «Примы».

Обрадованный первой затяжкой и ободрённый Мишиным располагающим к себе лицом, пациент решил поделиться последними впечатлениями:

– Фиме Аллигатору, подельнику своему, по репе настучал. Из-за неё. Во дела! Фима пацан правильный, сам бы к ней не полез, хотя – кто его знает… Он только откинулся, ко мне зашёл, а она давай перед ним жопой крутить: вот вам, Ефим Петрович, чистое полотенце, вот вам тапочки, Ефим Петрович… Сели за стол, выпили, ну и переклинило меня, по пьяни-то – приревновал… Ладно, дело житейское. Как-нибудь обойдётся.

 

Миша отчётливо вспомнил один эпизод из своей армейской жизни. Его тёзка, рядовой Миша Сырдий, получил как-то письмо з рiдної України, в котором описывались амурные похождения его невесты Гали Чернописанко (если Мише не изменяла память). Сырдий, выпив два пузырька лосьона под сладким названием «Медовый» и долго мучимый потом затянувшимися приступами ревности и тяжкого парфюмерного похмелья, прибёг к самому надёжному и самому распространённому в войсках лекарственному средству.

Он вырвал из середины школьной тетради двойной лист и, намазав обувной ваксой подошву своего кирзача, оставил на разлинованной бумаге смачный рельефный след, под которым округлым каллиграфическим почерком написал:

 

КОГДА Б НЕ ЭТОТ СЛЕД СОЛДАТА,

ТЕБЯ Б ЕБЛИ СОЛДАТЫ НАТО.

 

Потом запечатал все это в конверт и послал по Галиному адресу…

Интересно, ему тогда полегчало?

 

– Ты его по репе, а он тебя чем?

– Да херня это всё. О стекляшки порезался. На кухне бутылку разбили, а он меня на пол спиной завалил. Юшки много вытекло, но порезы неглубокие. Лепила сказал – жить буду.

Миша помог ему надеть куртку и вывел из процедурной к переминающимся с ноги на ногу недовольным ментам.

– Сами с ним разбирайтесь. Он у вас ходячий, так что – в добрый путь.

К ним тут же подошла растрёпанная женщина и после бурных, но непродолжительных объяснений они всей гурьбой направились к боковому входу, где очередная прибывшая бригада скорой помощи оформляла очередного пациента.

– Знаю я её, – вздохнула тётя Сима, – она в школе, где мой сын учился, в начальных классах преподавала. Молоденькая такая была, но – строгая, исполнительная. А теперь? Вот что водка с людьми-то делает. Да и хахаль у неё… рецидивист какой-то. Одно слово: хуйдевкинелю!

Это было любимое присловье тёти Симы, постоянно всплывавшее то тут, то там в мутном потоке её саркастических комментариев и замечаний.

 

«Да, странный симбиоз», – подумал Миша и вернулся к своим не покидавшим его в последнее время мрачным мыслям.

Решение бросить писать было принято им после творческого вечера, где читали свои стихи так называемые в узких литературных кругах «восьмидерасты» – поколение литераторов, громко заявивших о себе в 80-х годах прошлого века. Знал эту пишущую братию Миша, прямо скажем, плохо, так как печатали их мало, «в телевизоре» они, в отличие от поколения «шестидесятнутых», почти не появлялись, а большие аудитории и зрительные залы для выступлений перед «широкими читательскими массами» им тогда, как правило, не предоставляли: молодые исчо – перетопчутся.

 

– Он взял её через пожарный кран

И через рот посыпался гербарий

Аквариум нутра мерцал и падал в крен

Его рвало обеими ногами

Мело-мело весь уик-энд в Иране

 

Он взял её

на весь вагон

Он ел её органику и нефть

забила бронхи узкие от гона

Он мякоть лопал и хлестал из лона

и в горле у него горела медь

Мело-мело весь месяц из тумана

Он закурил

решив передохнуть

 

Это стихотворение называлось, кажется, «секс-пятиминутка» и читала его, как ни странно, молодая, слегка взволнованная девушка, не обращавшая никакого внимания на отсутствующую в тексте – как выяснилось впоследствии – пунктуацию.

 

– Потом он взял её через стекло

через систему линз и конденсатор

как поплавок зашёлся дрожью сытой

своё гребло (зачёркнуто)

когда он вынимал своё сверло

Мело-мело

Мело

 

Потом отполз и хрипло крикнул ФАС

И стал смотреть что делают другие

Потом он вспомнил кадр из «Ностальгии»

и снова взял её уже через дефис

Мело-мело с отвёртки на карниз

на брудершафт как пьяного раба

завёртывают на ночь в волчью шкуру

Он долго ковырялся с арматурой

Мело-мело

Он взял её в гробу

 

У Миши перехватило дыхание. Такой насыщенный причудливыми рифмами и охваченный умопомрачительными, переходящими из строки в строку блистательными метафорами текст, небрежно закапанный свечным воском пастернаковских, занесённых февральскими метелями, аллюзий – ТАКОЙ ТЕКСТ! – окончательно и бесповоротно, ещё где-то с середины, ещё не будучи прочитан до конца, – поверг Мишу Тюлина в глубочайшее уныние и вызвал не проходящую уже больше месяца тяжелейшую творческую депрессию.

 

– И как простой искусствоиспытатель

он прижимал к желудку костный мозг

превозмогая пафос и кишечный смог

он взял её уже почти без роз

почти без гордости без позы в полный рост

через анабиоз

 

и выпрямитель

 

И скрючившись от мерзости (зачёркнуто)от нежности и мата

он вынул душу взяв её как мог

через Урал Потом закрыл ворота

и трясся до утра от холода и пота

не попадая в дедовский замок

Мело-мело От пасхи до салюта

Шёл мокрый снег Стонали бурлаки

И был невыносимо генитален (зачёркнуто)гениален

 

его

кадык

переходящий в

голень

как пеликан с реакцией Пирке

не уместившийся в футляры готовален

Мело-мело Он вышел из пике

 

Шёл мокрый снег Колдобило Смеркалось

Поднялся ветер Харкнули пруды

В печной трубе раскручивался дым

насвистывая оперу Дон Фаллос

Мело-мело Он вышел из воды

сухим Как Щорс

И взял её ещё раз*

 

Здесь было осмыслено и совмещено всё, что он пытался – но так и не сумел – выразить в своих последних стихах. Всё, что он мучительно искал, собирал по крупицам и накапливал в смутных, ещё не оформившихся в чёткие поэтические строки, образах.

Всё, буквально всё, что он считал исключительно своим, выстраданным, найденным и принадлежащим только ему – и никому другому! – уже нашла и мастерски воплотила в своих виртуозных, тщательно продуманных и практически не имеющих себе равных виршах эта маленькая грациозная женщина, стоящая сейчас перед ним на сцене и готовая после коротких одобрительных аплодисментов приступить к чтению своего нового совершенно бесподобного стихотворения.

 

– Миша! Михххуууи-и-и-и-л! Ты чего задумался? Пойдём спирту вмажем, а то медсёстры без нас всю суточную норму выжрут. Как говорится – в кругу друзей таблом не щёлкай.

Тётя Сима по-приятельски обняла Мишу за плечи и повела в ординаторскую.

 

В ординаторской никаких, собственно, ординаторов не наблюдалось.

На передвижном никелированном столике, среди рассыпанных карамельных конфет, хлебных крошек и пары надкусанных маринованных огурцов стоял видавший виды чайный сервиз, давно уже не используемый по прямому назначению. Тётя Сима взяла чайник и, предварительно осмотрев две надколотые по краям чашки и, видимо, сочтя их пригодными для повторного использования, налила в них граммов по сто пятьдесят чистого, разбавленного дистиллированной водой, медицинского спирта, предназначенного, конечно же, для обработки ран доставляемых в санпропускник травмированных пациентов.

В самом углу у окна, в старом замызганном кресле, тихо сидела порядком поднабравшаяся медсестра из отдела электронной статистики. Тихо сидела она, впрочем, только до прихода тёти Симы и Миши. Подождав, пока они «остаканятся», она плаксивым просительным голосом, обращаясь к тёте Симе, произнесла:

– Тётя Сима, говорят, у тебя кое-какие завязки в гинекологии имеются?

– Ну.

– Поговори там насчёт местечка для меня – на следующей неделе… а то луны уже второй месяц нет… по-любому залетела.

Тётя Сима поставила чашку на передвижной столик:

– ОПЯТЬ! Да ты хоть Бога побойся, сука ты гулявая, если совести своей не боишься! Третий раз за полгода! Потом ведь родить захочешь – не получится!

 

Тёплая радужная волна первого алкогольного опьянения ласково накрыла собой Мишин истерзанный затянувшейся депрессией мозг.

 

«Странно все-таки, – подумал Миша, – нас устроила природа. В современном обществе различия между мужчиной и женщиной стремительно нивелируются, но, несмотря на всю нашу пресловутую эволюцию и реорганизацию социальных взаимоотношений, мужики всё равно, как и в прежние времена, остаются практически ни за что не отвечающими кобелями-осеменителями, зачастую неспособными даже выплачивать выбитые из них по суду алименты или, на худой конец, оплатить качественный – сделанный не на «общих основаниях» – аборт».

Женщины же, в свою очередь, вступая в разнообразные половые отношения – без создания семьи или хотя бы прочного гражданского союза – рискуют не только своей репутацией (чёрт бы с ней – кто сейчас на это смотрит), но и своим физическим здоровьем, от которого, между прочим, зависит не только их личная судьба, но и, в общем и целом, судьба всего рода человеческого.

«Неслучайно, – размышлял Миша далее, – Господь от рождения вмонтировал в них девственную плеву – этот дурацкий кусок кожи при самом, так сказать, входе, – заставляющую их не один раз раскинуть мозгами перед тем как начать раскидывать ноги, и всерьёз задуматься о своей миссии и своём высоком предназначении на этой грешной земле. Нам же, мужикам, Господь Бог в бесконечной милости своей даровал только ни к чему не обязывающую крайнюю плоть, да болтающиеся при ходьбе между штанинами волосатые яйца. И на том спасибо».

 

– Да не любит он презервативы, тётя Сима! Он говорит, у него в гондоне ощущения не те, лучше, говорит, подрочить в одиночестве, чем в резинках этих трахаться!

– А ты о таблетках противозачаточных чего-нибудь слышала?! Или нет? В медицине всё-таки работаешь, дура ты! Разбираться должна.

Миша бережно налил себе и тёте Симе из неказистого, опустевшего почти наполовину чайника и, посмотрев на беременную медсестру, плеснул в её чашку тоже; потом, неожиданно для самого себя, соблюдая неизвестно откуда взявшийся стихотворный ритм, отчётливо произнёс:

 

НЕ ПОМОЖЕТ ЗДЕСЬ РЕЗИНА,

ЕСЛИ ЦЕЛКА ПОРВАНА!

 

После чего в ординаторской моментально наступила тишина.

Тётя Сима, взглянув на него исподлобья, поднесла свою кружку к губам и перед тем как выпить, недовольно фыркнула:

– Поэт! Что тут скажешь! Куда нам, плоскожопым.

– Хуйдевкинелю! – заключил Миша, и загадочно улыбнувшись, вышел из помещения.

 

За окнами, не успев начаться, стремительно шёл на убыль с трудом наметившийся в морозном сером воздухе короткий световой день.

 

…Её привезли ближе к ночи, в двенадцатом часу. Передвигаться самостоятельно она могла, только прыгая на одной ноге. Другую ногу она держала прямо перед собой под углом в сорок пять градусов, пытаясь тем самым облегчить боль, вызванную обширным ожогом колена, отчётливо проступавшим ярко-красным пятном на её нежной, по-зимнему бледной коже.

Миша усадил её в кресло-каталку и, взяв у сестры медицинскую карточку, уверенно покатил по коридору.

У пациентки была весёлая фамилия, жужжащая как майский жук в спичечном коробке: ДЖУРДЖА. (Имени он, заглянув в её карточку, так и не разобрал, почерк у врачей тот ещё; год рождения – это можно было прочитать – Мишин: ровесница, значит).

 

– Где же это тебя угораздило?

– Чай дома заваривать стала и… задумалась…

– Врёшь, поди. Ладно, не хочешь – не рассказывай. Сейчас я тебя через улицу в ожоговый корпус повезу, может быть, куртку накинешь? Зима на дворе, январь месяц.

– Не надо. Мне на морозе легче становится… не так больно.

– Ну смотри; тогда поехали.

 

Мороз стоял знатный. Ощущение было такое, словно кто-то с ходу надел на Мишину голову хрустящий целлофановый пакет, до краёв наполненный убийственным арктическим холодом.

– Фамилия у тебя хорошая. Смешная.

– Да. В школе доставали, правда. Отец родом из Молдавии.

Луч прожектора, установленного на крыше соседнего дома, напоминал виденный Мишей в каком-то документальном фильме про покорение Северного полюса одинокий луч зажатого во льдах советского атомохода, намертво застрявшего среди торосов и непроницаемой темноты полугодовой полярной ночи.

– В Молдавии, небось, таких зим не бывает?

– Не знаю. Я там не была ни разу…

– Хм. Что доктор-то сказал?

– Неделю ходить не смогу.

 

«Да, – подумал Миша, – неделя без возможности передвигаться на своих двоих – это тяжело; всё-таки мы существа чрезвычайно моторные, непоседливые, долгое пребывание в постели нам явно противопоказано».

(Как человек, сам находящийся в длительной депрессии, Миша стал крайне внимателен к проявлению депрессивных состояний у других окружающих его людей). Правда, сам факт нашего прямохождения не стоит переоценивать. Можно перемещаться не только при помощи собственных ног, но и при помощи своих идей и мыслей, путешествуя внутри собственного сознания, используя для этого в качестве средства передвижения свой интеллект и свою фантазию. Но само прямохождение…

Миша ясно помнил, как ему вдалбливали на уроках биологии (и не только), что «умение ходить на двух ногах существенно продвинуло нас по эволюционной лестнице и значительно возвысило как вид над другими, менее разумными и гораздо менее развитыми доисторическими млекопитающими».

– Не холодно?

– Да, что-то поддувает… а мы скоро приедем?

– Потерпи. Чуть-чуть осталось.

Так вот, если убрать из этой фразы слово «млекопитающие», сразу станет видна вся логическая нагота и несостоятельность этих затасканных хрестоматийных постулатов. Миша прекрасно помнил, что до нас – до высшего отряда приматов – по этой вечно изменяющейся земле бегали игуанодоны и тираннозавры, вполне сформировавшиеся прямоходящие, кстати, не отличающиеся, при этом, если верить палеонтологам, большим умом и сообразительностью; даже тот голубь, замороженный трупик которого Миша так и не убрал с больничного карниза, умел не только летать (что нам как виду до сих пор абсолютно недоступно), но и совершенно спокойно ходил на своих двоих, когда это ему требовалось…

Что за мысли такие! Не протрезвел ещё, наверное, – подумал Миша и вкатил кресло-каталку с притихшей на морозе Джурджей на обледенелый пандус ожогового корпуса.

Ожоговый корпус считался среди всего не имеющего к нему непосредственного отношения медперсонала самым нелюбимым местом на территории больницы. Посещать его старались как можно реже, только при возникновении крайней необходимости.

Дежурный врач, осмотрев Джурджу, в отличие от дежурного врача санпропускника, разочаровал её ещё больше, сказав, что одной неделей постельного режима она, к сожалению, не отделается; потом посмотрел в карточку и, видимо, прочитав фамилию, криво ухмыльнулся.

Миша поднял Джуржду вверх на лифте и, оставив её в перевязочной второго этажа, вышел в затемнённый холл, расположенный напротив пожарной лестницы, куда, по общему обыкновению, бегали курить все посетители и пациенты из близлежащих палат и отделений. Здесь, среди пыльных карликовых пальм и ободранных фикусов, стояло удобное кожаное кресло, как правило, никем не занятое в столь поздний – по больничным меркам – час. Миша присел и тут же, почти без всяких пауз, погрузился в глубокий похмельный сон – как будто кто-то резко надвинул ему на глаза мягкую фетровую шляпу с широкими чёрными полями.

 

…Этот образ, этот незамысловатый сюжет часто, слегка видоизменяясь, переходил из одного Мишиного сна в другой: свет, краски, ощущения времени и пространства оставались всегда одними и теми же; но главный (и единственный) персонаж от сновидения к сновидению менял то пол, то ракурс, то появлялся в новом – обычно средневековом – одеянии, а то и вовсе представал в образе бесполого обнажённого гермафродита – всегда, впрочем, с миловидными чертами лица и светлыми, по-ангельски вьющимися волосами.

Этот ангел (Миша определял его для себя именно так – ангелы ведь, насколько он помнил, существа бесполые) с редким постоянством и усердием выполнял одно и то же, совершенно необходимое для людей и абсолютно неприемлемое для ангелов, сакральное – если можно так выразиться – действие: он садился на карточки и, тягостно морща миловидные черты своего утончённого лица, отвратительно тужась и кряхтя, опорожнял своей кишечник прямо на расстилающуюся под его ногами и различимую даже во сне до отдельно взятого листка или тончайшей былинки густую изумрудную мураву.

Он, попросту говоря, вульгарно гадил на природе.

Но гадил он тоже не по-людски… Вместо отвратительных и зловонных человеческих фекалий из его анального отверстия сыпались разноцветные золотые и розовые – самых что ни на есть отборных сортов – садовые цветы.

Господи! – всегда думал во сне Миша – что же он такое скушал?! Что же он такое, мудило грешное, сожрал? Ведь не может быть так: съел кусок колбасы или, скажем, шмат сала, а на выходе – розы да рододендроны….

Впрочем, разве ангелы едят сало?

 

– Пойдём, пойдём. Нет здесь никого. Спят уже все.

Они прошли мимо, на пожарную лестницу, видимо, покурить.

Сон был прерван; но вставать из тёплого насиженного кресла Мише не очень-то хотелось. Он аккуратно потянулся и решил попробовать заснуть ещё раз, благо Джурджу, по всей видимости, пока ещё не обработали, если бы обработали – давно бы позвали его: всё равно надо будет везти её в другой корпус – в ожоговом лежали в основном только сильно обгоревшие пациенты.

– У тебя зажигалка есть?

– Да есть, есть. Тише ты. Видишь, санитар закемарил. Пусть отдохнёт малёк, бедолага.

Судя по голосам и по бензиновой гари, пахнувшей на Мишу, когда они прошли рядом, мужчина был водителем, а женщина местной пациенткой; врачи и медсёстры на пожарную лестницу курить не ходили, у них для этих целей имелось своё помещение.

(Вообще-то ночные посещения в больнице были категорически запрещены, но достаточно было сунуть дежурной сестре червонец, и – хуйдевкинелю!).

– Ты чего по ночам стал ездить?

– Да днём работы много, клиент косяком пошёл – только бомби.

По голосу было слышно, что мужчина врёт. Мише стало интересно, но глаза открывать он всё-таки поленился.

– Гад ты, Саня, гад! Столько лет вместе прожили, Машка в школу в этом году пойдёт, а ты?! Сволочь.

– Лен, я же не ухожу от тебя. Не собираюсь. Не думаю даже… закрутился просто. Времена-то нынче тяжёлые. Да и лекарства у тебя дорогие… работать надо. Давай я тебе лучше новый анекдот про Ельцина расскажу.

– Иди ты. Мне смеяться больно.

Миша приподнял голову и открыл глаза. В тусклом свете дежурного освещения он увидел широкоплечего, одетого в чёрную кожаную куртку мужчину, переминающегося у прикрытой двери, отделяющей больничный лифт от пожарной лестницы. Рядом с ним у самого окна, на лестничной площадке, просматривался силуэт молодой светловолосой женщины, запахнутой в домашний махровый халат. Мужчина стоял к ней вполоборота, как бы полуотвернувшись, потупив взгляд, как это делают маленькие провинившиеся дети.

Она что-то еле слышно сказала.

Он ответил.

Она отошла от окна и, по всей видимости, сдерживая нахлынувшие слезы, уткнулась плечом в дверной косяк. Он обнял её, видимо, стараясь успокоить, но как-то неловко, сбоку… и тут её лицо попало в яркую полосу дежурного освещения…

Начинаясь сразу же под коротко остриженной светлой чёлкой, пересекая наискосок левую бровь и обогнув охваченную уродливыми рубцами глазную впадину, от верхнего края виска и до самого подбородка – пролёг замазанный каким-то зеленоватым кремом, не совсем заживший ещё, широкий ожоговый шрам.

Миша уже где-то видел такое. Нет, не в Медицинской энциклопедии, это он помнил точно – в это многотомное издание он заглядывал лишь однажды, чтобы уточнить симптомы одной весьма распространённой венерической болезни, – он видел что-то подобное, скорей всего, ещё в школе, в иллюстрированном пособии по гражданской обороне на уроках начальной военной подготовки в старших классах. В этой книге, за картинками, поясняющими порядок оказания первой помощи при огнестрельных ранениях, сразу же после ужасающих фотографий людей, заражённых бубонной чумой и сибирской язвой, была глава, посвящённая «повреждениям кожных покровов при попадании в зону водородного (термоядерного) взрыва».

Немного успокоившись в его неловких объятиях и, видимо, почувствовав, что на них смотрит кто-то чужой, она снова отошла к окну и повернулась к нему здоровой, не тронутой огнём половиной своего молодого и некогда – даже сейчас об этом можно было сказать с полной уверенностью – красивого лица.

«Третья степень. Никак не меньше, подумал Миша, – особенно на щеке; шрамы на всю жизнь останутся. Кошмар. Ведь для любой бабы лицо – важнее иконы в красном углу (если она вообще в доме имеется, после 70-и лет научного атеизма). Они же макияж по два часа каждый день делают, кисточки какие-то покупают, чтобы ресницы длиннее казались, брови выщипывают, за морщинами следят, а тут… и мужика жалко – понятно, почему он по ночам приезжать стал…»

– Эй, пехота, забирай свою болезную. Пятый корпус, с палатой на месте определишься.

Джурджа смотрела на него осоловелыми глазами. Начали сказываться ночное время, перенесённый стресс и обезболивающий укол, который ей наверняка сделал провозившийся с ней больше часа сердобольный старенький доктор. Миша подкатил её к лифту и остановился в ожидании вызванной кабинки. Мужчина деликатно заслонил собой обожжённую женщину и, понуро взглянув на кресло-каталку, аккуратно прикрыл за собой дверь.

Дочка в школу пойти должна, – подумал Миша, – да, парень, одному тебе придётся на школьные собрания ходить. Да и вообще…

 

В пятом корпусе Джурджу быстро приняли и разместили. Миша, вернувшись в санпропускник, отыскал тётю Симу и выпросил у неё последний заныканный спирт.

– В ожоговом был?

– Да.

– Ладно. Тогда разговляйся.

В комнате отдыха постоянно что-то происходило: броуновское движение сонных медсестёр, заспанных санитаров, каких-то пьяных уборщиц и заглянувших, якобы по ошибке, дежурных врачей. Заснуть было практически невозможно. Но Миша, потрясённый увиденным и слегка успокоенный последней дозой варварски разведённого к концу смены спирта, спал как убитый. Был, правда, момент, когда его кто-то хотел растолкать, но потом, быстро поняв, что это невозможно, махнул рукой и, обдав его тяжёлой волной застарелого перегара, перебившей даже Мишин выхлоп, вышел в наполненный загадочными ночными звуками больничный коридор.

 

Миловидный ангелоподобный гермафродит, опорожняющий набитый цветами кишечник, этой ночью Мише, к его великой радости, больше не являлся.

 

Уже утром, сдав смену, наматывая перед уходом тёплый шерстяной шарф, Миша спросил у проходящей мимо тёти Симы:

– Меня ночью вроде разбудить пытались…что-то стряслось?

– Да как тебе сказать… Уголовника вчерашнего опять привезли.

– Буянил?

– С таким ножевым, в область сердца – не побуянишь. Кровопотеря большая.

– Фиму Аллигатора, подельника его, менты, видно, отпустили – доразобраться, небось, решил…

– Да нет. Врач со скорой сказал – сожительница порезала…

– Та, что у нас с вещами зависала, учительница?

– Выходит, что так. По тому же адресу выезжали.

Миша надел вязаную шапку и поднял воротник.

– Ты домой, тётя Сима?

– Сначала в гинекологию надо зайти – договориться. Сам знаешь, обещал – сделай; одно слово – хуйдевкинелю!

Миша затянул молнию на куртке и со вздохом на прощание подметил:

– ЛЮ, тётя Сима, ещё как ЛЮ…

 

Миша Тюлин давно обратил внимание на одну устойчивую психофизическую тенденцию: когда он выходил за больничную ограду, настроение у него повышалось, депрессия отступала, а жизненные перспективы начинали казаться не такими мрачными и безнадёжными.

Постоянно контактируя с больными и травмированными людьми, являясь свидетелем бесчисленного множества чужих горестей и несчастий, постепенно приходишь к простому, но чрезвычайно утешительному умозаключению: у тебя все хорошо; или, по крайней мере, не так уж плохо.

Там, в санпропускнике за сутки происходит столько всего, что любые литературные проблемы, трудности творческой самореализации и прочие житейские неурядицы стремительно теряют в своём трагическом весе, уменьшаясь до самых мелких незначительных величин на фоне ничем не прикрытой отчаянной человеческой боли.

 

Миша прошёл по улице вдоль бесконечной вереницы стоящих в пробке машин и остановился у ближайшей продуктовой палатки. Надо пива купить, подумал он. И почувствовал, как в его похмельной, немного побаливающей голове слабым подобием какого-то магического всплеска сложилась звучная размеренная строка.

Таинственно померцав над тёмной бездной Мишиного нежелания писать, она требовательно запросила к себе рифму, как просят телесной близости не очень счастливые в браке капризные женщины.

«А чем я рискую? Голову-то мне не оторвёт или руки, как тому мужику на прошлой неделе… уфф, лучше не вспоминать. Поэзия – занятие относительно безопасное, главное – не спиться» – подумал Миша и, расплатившись за бутылку пива, стал, медленно подбирая слова и стараясь соблюсти первоначальный стихотворный ритм, спускаться по грязным затоптанным ступеням в заполненный хмурым утренним народом монументальный столичный метрополитен.

___

* стихи Нины Искренко.

 

Иллюстрации:

фотоработы Андрея Басманова.