Максим Кабир

Максим Кабир

Четвёртое измерение № 8 (68) от 11 марта 2008 г.

Подборка: Попурри из «Нирваны» и «Аббы»

* * *

 

Запорошило лес, не видать ни хрена.

Видно, зря повторяли мы всуе «Весна».

Видно, зря на зарю любовались тайком;

И весна в отпускaх, и заря под замком.

 

Не пройти здесь апостолам сквозь бурелом,

И не видно следов: помелом замело,

Ох, январь загудел, и вся местная пьянь

На столбах. Опознаешь ли, кто из них я?

 

Как грохочет копытами девочка-Русь,

Я её на словах объяснить не берусь.

Только жестом, цензурой задвинутым в стол.

Как танцует она, задирая подол!

 

Как смеётся она – зло смеётся она,

Как по-вдовьи счастлива, по-бабьи пьяна!

И играет на сломанных скрипочках туш

Ей штрафной батальон человеческих душ.

 

С беломором в нагайкой разбитых губах,

Подрастают они на червивых хлебах,

На блатных словесах, да на Божьих весах,

На весах твоих, Господи, в диких лесах.

 

Как идёт в рукопашную сивая рать,

Не нашёл себя в списках – пора помирать.

Да плодиться охота и бивнями рыть

Чернозём, и справлять запоздало пиры.

 

Я, Отец, в этот край приведённый Тобой,

Отвечаю башкой за убой-мордобой.

Гомельдревом народным рождаю костры.

На Максима, раба Твоего, посмотри!

 

Снег не тает во рту, да колодцы сухи,

От того и выходят такие стихи,

Типуном с языка у З/К тех краёв,

Где оплачено гильзами имя Твоё,

 

Отпусти мне грехи на ладони строки,

Забинтуй мне крыло рукавами реки,

Волосатой подмышкой таёжной сосны

Приголубь и морозцем в пятак шибани.

 

Отсырели портянки и порох промок

Не играет гармонь, не струится дымок,

Едет крыша в нетоплённой грязной избе

И сопля примерзает к солдатской губе.

 

* * *

 

Я устаю быть человеком.

Мне в теле зверя сладко спится.

Мне не поможет ни Норбеков,

Ни Интерпол, ни банка спирта.

 

Собой от гула толп отчислен,

Я жду, когда предъявят ордер,

И узнаю черты отчизны

В своей помятой пьяной морде.

 

Но, впрочем, я не пью полгода,

Что, согласитесь, портит имидж.

Быть полудурком очень модно.

На этом можно сделать имя.

 

Но спиться время есть – я молод.

Делюделюделюделюди,

Пусть мне не нравится ваш город,

Но я взрывать его не буду.

 

Бигборд с оранжевой кухаркой

Горит бесплотным оккупантом.

Заброшу всё, поеду в Харьков!

...с моим талантом!

 

Победа

 

Сакральной Победы функция.

В застенках расстрелян царь

Инъекция Революцией

В пылающие сердца.

 

О, стукачи! Моя кость кому

Достанется на обед?

Мне или Маяковскому

Сегодня под пистолет?

 

Весенние гроздья гнева мы

Несём для больной зимы,

Чтоб нашими маршами левыми

Неряху-планету мыть.

 

Народ, подними карающий

Победою данный меч.

А хату, которая с краю –

Сжечь!

 

* * *

 

Возвратился Улисс в свой родной переполненный улей.

Он вступил в ручейки им не выпитых в юности улиц.

Сколько лет, сколько зим, – а на улицах та же весна.

В дом отцовский, пропахший перцовкой и маминым супом,

Словно азбуку Брайля, читать чьи-то руки и губы,

И заплаканный голос: «Сыночек, тебя не узнать».

 

Но раздвинули стол и по сто накатили, узнали.

И расспросы пошли: «Расскажи нам, ну как там Израиль?»

А в ответ: «Хорошо там, где нас больше нет, больше нет.

Всё по-прежнему, только морщины, седеющий волос,

И у младшего брата прыщи, и ломается голос

О колено рассеянных лет…»

 

* * *

 

В салоне опиумный дым,

И кто-то с томиком Эволы,

Кто от укола до укола,

Кто умирает молодым.

 

Зрачки возвышенно-пусты,

Приходом вечер коронован.

И королева кислоты

Кусает красный мозг больного.

 

Духовной жаждою томим,

Он измеряет скорость смерти,

Внутри него амфетамин

Струится ядовитой змейкой.

 

Он в потайных глубинах сна

Харону предъявляет пропуск,

А там написано: Берроуз,

Уильям, адрес, даты дна.

 

Он, как и все, он любит рейв,

Себя молчанью уподобив,

Он, не пройдя контроль на допинг,

Стыдливо жмётся у дверей.

 

* * *

 

Войте, волки, собаки, кусайте!

Гамлет, чётко решивший «не быть»,

Я – вишнёвый де Сад порносайтов,

Идеальная цель для стрельбы.

 

Телекамеры и телевышки,

Вышки, камеры, мыши в углах…

Не читал бы я умные книжки, –

Не плясал бы сейчас на углях.

 

Hippy end, растаманы – пустышки,

Окончательно умер панк-рок,

Шоу-бизнес напишет на крышке

Андеграунда: «Полный банкрот».

 

Лишь беззубая старость в финале

Жизни, что протечёт, как вода.

Внуки спросят: «За что воевали?»,

Я, должно быть, сгорю от стыда.

 

Но пока седина лишь в зачатке,

И язык не испорчен мольбой,

Участковый берёт отпечатки,

А потом ещё фото в альбом.

 

* * *

 

А люди кричали: «Что случилось? Что сталось?»

И собирали с асфальта баксы.

Всё очень просто: Хуана-Карлоса

Сегодня взорвали баски.

 

Успел только выкрикнуть по-испански «Бля!»

Эх, слышал бы поэт с Большой Пресни!

Мы живём, чтобы в мире не осталось ни одного короля,

Кроме Элвиса Пресли!

 

* * *

 

За стенкою ругань и кашель,

Похмельные просят воды.

Судмедэкспертиза покажет,

Кому умирать молодым.

 

На страже стоят вертухаи,

Считая окурки минут,

Они, вертухаи, вздыхают,

И волчью работу клянут.

 

А месяц выходит из комы

Скользит по мохнатой стене,

Читает наколотый комикс

На зековской тощей спине.

 

Он видит в прожекторном всплеске,

Группешник: торчок, соловей,

На нарах в углу Достоевский,

Сервантес немного правей.

 

Побег

 

Папарацци меняют обоймы…

Самосадом дымят сторожа…

На рыгалити-шоу с тобой мы

И отсюда нельзя убежать

 

Но попробовать всё-таки стоит!

Смысл жизни не в сумме побед

И не в том, что сопливый историк

Прокартавит про этот побег…

 

Ночь безлунна, конвой с перепоя

Осуждает суровый режим

Всё возможно, покуда нас двое!

Я готов!

Ты готова?

Бежим!

 

Брик

 

Алые флаги книг.

В них затаившись, «Про Это» вой!

Мёртвая кукла Брик,
Кобра на шее поэтовой.

 

Браунинг или ЧК?

Или «Ищите женщину»?

Вышептал «Ли-ле-чка»,

Тот, молодой и бешеный.

 

Лирика, лодка, быт…

Чёткость предсмертного почерка…

Что она там вопит

С фотопортрета Родченко?

 

Крыса, миледи-вамп,

Ела поэта досыта.

«Всё посвящаю Вам!»

Словно бы «Будь ты проклята!»

 

 

* * *

 

В коробке с надписью «утиль»

Бракованная кукла Машка

Прижалась к плюшевой груди

Бракованного Чебурашки.

 

Сердечки делали прыг-скок

И мыши по углам шуршали...

С какой предсмертною тоской

Он укрывал её ушами!

 

Коробил Барби сытый смех,

Шли на разборку робокопы,

А он стелил дырявый мех

И обещал любить до гроба.

 

Не будет сказок, добрых фей,

В шкафу фанерном грустной Буки.

Ребёнок толстый скажет «фе!»,

И не возьмет их на поруки.

 

Не спас влюблённых серый за-

яц, не помог им пупс пузатый,

И он прикрыл её глаза,

Когда пришёл утилизатор.

 

Орфей

 

На дворе снего-вой, снего-вий, снего-вей,

Мёрзнут жирные снежные бабы,

А в пельменной играет безумный Орфей

Попурри из «Нирваны» и «Аббы».

 

Он играет за литру, и так, для души,

Для души, от которой ни звука.

И молчаньем ягнят закусив, алкаши

Начинают презрительно фукать.

 

Начинает свистеть мой любимый народ,

А Орфей озирается дико,

Бьёт по струнам бездарным, как будто зовёт,

Вот придурок! – свою Эвридику.

 

По дресс-коду не пустят в холёный Аид

Завсегдатая грязной пельменной.

Эвридике плевать! Что ей «Аббы» твои!

Не найдёт себе, что ли, замены?

 

Кокаин рассыпает драг-диллер январь,

Водостоки подставили ноздри,

Но из тварей земных, только лучшая тварь,

Примет кайф этот чёткий и острый.

 

И смеётся натужно тупое зверьё,

А Орфей опускает гитару,

Будто запах её, терпкий запах её

Он почуял сквозь фильтр перегара.

 

Или что-то услышал: её башмачок

Простучал, или скрипнула дверца,

Он стоит, полупьяный, что твой Башлачёв,

Голова облысевшая вертится.

 

На дворе снегопад, снего-ад, снего-бред,

Всё белесою краской залито,

А Орфей начинает с начала концерт,

Для души и, конечно, за литру.