Людмила Шарга

Людмила Шарга

Четвёртое измерение № 15 (291) от 21 мая 2014 г.

Подборка: Рябиновая юдоль

Яблоневые сны. Седмица

 

Вторая седмица месяца,

малиновый выпит квас,

и яблоки тихо светятся,

предчувствуя скорый Спас.

Предчувствуя осень скорую

да ранние холода,

плетёную гладкость короба

да стылую мглу в садах.

Туман заставляет плакать их,

иль знают – обречены…

спят семечки в неге мякоти

и вещие видят сны.

Им, семечкам, снится-верится,

что солнце растопит лёд,

зелёной стрелою деревце

из сонной земли взойдёт.

И всё повторится заново,

и будто бы смерти нет,

и влажную землю саваном

укутает палый цвет…

И в эту седмицу, в августе,

так ночи и дни ясны,

и в воздухе столько благости,

что яблоням снятся сны.

 

* * *

 

Только-только месяц зарев в окна постучит,

плачут горькими слезами яблоки в ночи.

Прилетает Сирин-птица в яблоневый сад,

и по яблоням струится мёртвая роса.

Птица Сирин навевает долгий морок-сон,

плачет птица – омывает яблоки росой.

До полудня плачет Сирин, не жалея слёз,

Но оставит светлый Ирий птица Алконост,

и к полудню в сад заветный, в яблоневый сад,

где на ветках слёзы Сирин – мёртвая роса,

принесёт росу живую и стряхнёт с крыла

Алконост – иная птица, песнь её светла.

Тонкой кожицы коснётся чистая роса,

светом яблоко нальётся, просветлеет сад.

В том саду с тобою, ладо, нам бы век гулять,

только яблоки не надо с веток обрывать.

Не срывай до Спаса яблок, лихо не зови,

разольётся сонный морок у тебя в крови,

стынут слёзы на ресницах – мёртвая роса…

Усыпила Сирин-птица яблоневый сад.

 

* * *

 

Август негою убаюкал,

уговорами улестил,

но прокралась в ночи разлука,

и слепым дождём шелестит.

Что ни ночь, то заря прохладней,

что ни день – то ночи длинней,

Въедет засветло Авсень-всадник

в сад мой на золотом коне.

Скажет: «Милого не ищи, мол…

не бросай на ветер слова,

на реке – за тихой лощиной –

отцвела одолень-трава.

Ночью сиверко цвет развеял,

и ушли лепестки на дно…

Зиму лютую одолеешь?

Нелегко зимовать одной…»

Нелегко, говоришь… да надо…

Только жизнь, говоришь, права?

Возвернётся весною ладо,

расцветёт одолень-трава…

За рекой, за тихой лощиной,

много ягод – да все горчат.

В пояс кланяясь: «…не ищи, мол…»,

мавкой выйду его встречать.

 

* * *

 

Разлукой легла

тень воронова крыла,

и радость угасла,

словно и не была

я самой счастливой

женщиной на Земле.

Не таяло слово древнее

на губах

не падали звёзды в небо… –

пуста изба,

и свет её окон

уже не зовёт во мгле.

Мой ладо, ответь,

я видно, сошла с ума,

коль тянет меня

в заброшенные дома?

Что в них я ищу,

ведомая чьей рукой?

Наверное, мне

было когда-то там

легко засыпать,

чувствуя на устах

твои поцелуи,

яблоки,

и… покой,

и верить в рассвет,

не веря календарю,

встречать без тревоги

утреннюю зарю,

и греться в твоём дыхании,

и… молчать.

Не светится красный угол в пустой избе…

И как мне об этом, ладо, сказать тебе?

Сковала уста мои

разлуки печать…

 

Рукой подать

 

Рукой подать, –

а всё ж не прикоснуться,

и Яблочного Спаса жар остыл…

Мы просто не успели оглянуться,

засахарился летний мёд на блюдце,

и яблоки печальны и желты.

 

Рукой подать, –

а всё ж не оказаться

у яблони, светящейся в ночи,

чтоб на траву примятую бросаться

и падалицы трепетно касаться,

и слышать, как ты рядышком молчишь.

 

Рукой подать, –

а всё ж не заблудиться,

хоть Спаса в октябре простыл и след.

Всё дальше наши взгляды, наши лица,

но сок под тонкой кожицей струится,

и источает мякоть нежный свет.

 

Рукой подать, – а всё ж не прикоснуться,

нет летних нот в октаве октября.

Но этот голос мне помог вернуться

туда, где мёд, как золото, на блюдце,

и ты молчишь…

и яблоки горят.

 

Сердце августа

 

Тепло до срока лето разбазарило,

не греет солнце – сколько ни проси,

но полыхают зори;

август – заревом

издревле называли на Руси.

И утренник – из ранних – землю выбелив,

таится в оксамитовых лугах,

где сумерек лиловых взгляд погибельный

сочится сквозь полуденный угар.

А зори-заряницы сердце радуют,

медовый воздух будто загустел,

и яблоки в садах ночами падают,

во влажной исчезая темноте –

под яблоней – в траве – где тишина густа,

где то и дело слышится в ночи,

как падает и бьётся сердце августа,

и замирает…

и опять стучит.

 

* * *

 

Август ближе к призрачной гавани,

к неизбывности детских снов…

я оттуда на лодке в плаванье

уходила с одним веслом.

Чтоб вернуться, молилась загодя,

за собою не жгла мосты.

И плыла до заветной заводи,

где ни спешки – ни суеты.

До плавучей солнечной пристани,

где ни зим не сочтёшь – ни лет,

только знала, что будут пристально

те кто любит, смотреть мне вслед.

И, услышав: «Вернись… пожалуйста…» –

снова падала наяву

спелым яблоком в сердце августа,

в ночь,

в некошеную траву.

 

Рябиновая юдоль

 

Когда в колыбели чёрной

баюкает ночь луну,

душа, вздохнув облегчённо,

уверует в тишину,

 

И в дом, где траурным крепом

подёрнута зыбь зеркал,

давно забытое лето

вернётся издалека.

 

И в зеркале отразится

колодец с живой водой,

дощатые половицы…

Рябиновая юдоль.

 

…С вязаньем женщина в белом,

как водится – у окна.

И песня, что она пела,

доносится, чуть слышна…

 

Она ни о чём не спросит

меня,

и я промолчу,

а утром забуду вовсе –

довольно ночных причуд!

«…довлеет дневи…» припомню

и «Господи, даждь нам днесь…»,

но будет теперь легко мне,

(ведь всё преходяще здесь),

устав от возни мышиной,

увидеть, оставив дом,

как снегом припорошило

рябиновую юдоль.

 

* * *

 

Даже, если всё расставит

время по местам,

даже, если ближе станет

тот, кто дальше стал,

годы вытянутся в мили

и сведут «на нет»

череду имён, фамилий,

званий и побед.

Неразменною монетой

притаится вздох,

да печали перманентный,

«сахарный» ледок.

Близко будешь –

далеко ли –

жажду «аз воздам»

утолит и упокоит

тёмная вода…

И до срока лёгший камень

на душу твою

в эту темень тихо канет,

точно в полынью.

Даже если станет легче

и светлей вода,

помни, время память лечит –

горечь – никогда.

Полно думать о печали –

пусть себе горчит,

только б к берегу причалив,

память излечить,

только б кто в церквушке старой

помолясь, скорбя,

Богородице поставил

свечку за тебя.

 

Та-русское

 

Лечу в Тарусе грусть

живой водой Таруски,

мне дорог этот вкус

с родной горчинкой русской.

Лечу в Тарусе грусть,

да видно, зря стараюсь –

взгрустнулось – ну и пусть,

судеб не выбираю.

 

Скитаюсь над рекой,

где спит певец скитаний,

и трогаю рукой

заиндевелый Камень,

и, грея поутру

озябшую рябину,

я радуюсь, что грусть

моя неистребима.

 

Лечу Тарусой грусть –

святой горчинкой русской,

и спорить не берусь,

что грусть не лечат грустью.

Но кто бы ни спросил:

нарочно ли, судьба ли?

Отвечу: на Руси

клин клином вышибают.

 

Я не верю

 

Я почти не верю в то,

что сюда вернусь когда-то;

у окна – в цвету густом,

над сиреневым кустом

дремлет липа в два обхвата…

Чья-то память коротка,

а моя длинна, и сушит

неизбывная тоска

неприкаянную душу.

Так, бывает, в плен возьмёт,

так накатит временами,

сладок этот старый мёд,

горький мёд воспоминаний.

Тешит трепетную грусть

маячок надежды зыбкой:

может, всё-таки, вернусь?

Есть же право на ошибку?

Я изверилась давно,

пряжу выпряла из грусти,

до земли веретено

память-пряслице опустит.

Нить тонка и неровна –

да крепка – другие рвутся,

эта ниточка одна

и поможет мне вернуться.

Обмелевшею рекой

с чередой заросшим руслом,

трактом иль тропинкой узкой…

стихотворною строкой

иль каликою с клюкой

с именем исконно русским,

 

где река неглубока,

где высок желанный берег…

 

я не верю.

…здесь пока мне ещё хоть кто-то верит.

 

приговорена

 

Приговорена к родной земле,

где от века жили мои предки,

где морозный иней в феврале

серебрится на уснувших ветках.

 

Приговорена к родной стране,

где учились первые уроки,

где легли на сердце в детстве мне

памятные пушкинские строки.

 

Приговорена навек к ветрам,

что свободно над полями веют

и в туман уходят по утрам

по песчаным золотистым свеям.

 

Приговорена к вершинам гор,

к земляничной солнечной поляне.

Мне по праву этот приговор

предки мои вынесли – славяне.

 

Приговорена.

И тем живу,

что душа изодранная в клочья,

яблоком антоновским в траву

упадёт в России где-то ночью.

 

Туманное ностальгическое

 

Дожди в сновидениях детских

идут, не касаясь руки,

и дышат в туманах одесских

родные туманы Оки.

Там – зябнут деревья нагие,

здесь… птичьи следы на песке…

Туманный недуг – ностальгия,

её не разделишь ни с кем.

Навязчивы эти симптомы:

тоска по горчащей листве,

тоска по далёкому дому,

по мокрой, пожухлой траве.

Ты с этой тоскою щемящей,

казалось, сроднился навек,

пытаешься жить настоящим,

но время ускорило бег.

То зимы мелькают,

то вёсны,

и ты по привычке не спишь,

и полнится стуком колёсным

без-сонная синяя тишь.

И тянет туда, где

струится

туманною негой Ока,

плывут из минувшего лица,

мелькают вязальные спицы

в натруженных чьих-то руках…

колёса выводят: по-ка..

Туман.

Ностальгия.

Тоска…

 

Одесса – Калуга – Таруса – Одесса