Лев Мей

Лев Мей

Сгинь ты, туча — невзгодье ненастное!.. 
Выглянь, божие солнышко красное!.. 
  
Вот сквозь тучу-то солнце и глянуло, 
Красным золотом в озеро кануло, 
Что до самого дна недостанного, 
Бел — горючими камнями стланного... 
Только ведают волны-разбойнички 
Да тонулые в весну покойнички, 
Каково его сердце сердитое, 
О пороги и берег разбитое! 
Вихрем Ладога-озеро, бурей обвеяно, 
И волнами, что хмелем бродливым, 
     засеяно. 
Колыхается Ладога, все колыхается, 
Верст на двести — на триста оно 
     разливается, 
Со своею со зимнею шубой прощается: 
Волхов с правого сняло оно рукава, 
А налево сама укатилась Нева, 
Укатилась с Ижорой она на просторе 
Погулять на Варяжском, родимом им море. 
И с Ижорой в обгонку несется Нева, 
И глядят на побежку сестер острова, 
И кудрями своими зелеными 
Наклоняются по ветру вслед им с 
     поклонами. 
И бегут они вместе побежкою скорою, 
И бегут вперегонку — Нева со Ижорою. 
Али нет в Новегороде парней таких 
     удалых, 
Кто б до синего моря не выследил их, 
Не стоял бы всю ночь до зари на озерной 
     на страже? 
Как не быть!.. Простоял не одну, а три 
     ноченьки даже 
Ижорянин крещеный Пелгусий: его от 
     купели 
Принял князь Александр Ярославич, на 
     светлой неделе, 
А владыка Филиппом нарек... 
  
Вот стоит он, стоит, 
И на устье Ижоры он зорко глядит, 
Ну и слышит он: раннею алой зарею 
Зашумела Ижора под дивной ладьею; 
Под ладью опрокинулись все небеса; 
Над ладьею, что крылья, взвились 
     паруса, 
И стояли в ладье двое юношей в ризах 
     червленых, 
Преподобные руки скрестив на могучих 
     раменах; 
На челе их, что солнце, сияли венцы; 
И, окутаны мглою, сидели гребцы... 
Словно два серафима спустилися с ясного 
     неба... 
И признал в них Пелгусий святого Бориса 
     и Глеба. 
Говорят меж собою: 
«На эту на ночь 
Александру, любезному брату, нам надо 
     помочь! 
Похваляются всуе кичливые шведы, 
Что возьмут Новоград. Да не ведать 
     неверным 
победы: 
Их ладьи и их шнеки размечет Нева...» 
  
И запомнил Пелгусий святые слова. 
И пришел с побледнелым от ужаса ликом 
К Александру он князю, в смущеньи 
     великом, 
И поведал виденье свое он в ночи. 
И сказал ему князь Александр: 
«Помолчи!» 
  
А была накануне за полночь у князь 
     Александра беседа, 
Потому бы, что в Новгород прибыли три 
     сановитые 
шведа, 
Три посланника,— прямо от Магнуса, их 
     короля, 
И такой их извет: 
«Весь наш Новгород — отчая наша 
земля!.. 
И еперь ополчаемся мы королевскою 
     силою: 
Али дайте нам дань, али будет ваш город 
     — 
могилою... 
А для стольного вашего князя с дружиною 
     мы припасли 
То цепей и веревок, что вот только б 
     шнеки 
снесли...» 
  
«Ну!..— Ратмир говорит.— 
Честь и слава заморской 
их мочи, 
Только мы до цепей и веревок не больно 
     охочи!.. 
Не слыхать, чтобы Новгород цепь 
     перенес!..» 
— «На цепи в Новегороде — разве что 
     пес, 
Да и то, коли лют»,— подсказал ему 
     Миша. 
  
«Три корабия трупьем своим навалиша»,— 
Яков Ловчий промолвил. 
  
«И господу сил 
Слава в вышних!» — от юных по имени 
     Савва 
твердил. 
А Сбыслав Якунович: 
«Забыли, что жизнь не купить, 
не сторгуя». 
  
А Гаврило Олексич: 
«Да что тут! Не хочет ли 
Магнус их... 
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 
     . . . . . . . 
Ты прости, осударь Александр Ярославич! 
А спросту 
Я по озеру к ним доберуся без мосту!..» 
  
Встал князь с лавки — и все позабыли 
Олексичий мост: 
Что за стан, и осанка, и плечи, и 
     рост!.. 
Знать, недаром в Орду его ханы к себе 
     зазывали, 
Знать, недаром же кесарь и шведский 
     король его 
братом назвали; 
Был у них — и с тех пор королю охладело 
     супружнее 
ложе, 
Да и с кесарем римским случилося то 
     же... 
А ордынки — у них весь улус ошалел... 
Только князь Александр Благоверный на 
     них 
и глядеть не хотел. 
Да и вправду сказать: благолепнее не 
     было в мире 
лица, 
Да и не было также нигде удальца 
Супротив Александра... Родился он — сам 
     с себя 
скинул сорочку, 
А подрос, так с медведем боролся потом 
     в 
одиночку 
И коня не седлал: без седла и узды 
Мчался вихрем он с ним от звезды до 
     звезды. 
Да и вышел же конь: сквозь огонь, через 
     воду 
Князя вынесет он, не спросившися броду. 
А на вече-то княжеский голос-то сила, 
     то страсть, 
то мольба, 
То архангела страшного смерти труба... 
  
«Собирайтеся,— молвил дружинникам 
     князь,— 
со святой благостынею», 
И пошел попроститься с своей 
     благоверной 
княгинею, 
  
И в Софийский собор поклониться пошел 
     он потом, 
Воздыхая и плача пред ликом пресветлым 
     Софии, а тоже 
Возглашая псалом песнопевца: 
«О господи боже, 
О великий, и крепкий, и праведный, нас 
     со врагом 
рассуди: 
И да будет твой суд правоверный щитом 
     впереди!» 
  
Собралися дружинники князя — кто пеше, 
     кто 
конно... 
Александр Ярославич повел с ними речь 
     неуклонно: 
«Други — братья, помянем не кровь и не 
     плоть, 
А слова, «что не в силе, а в правде 
     господь!» 
И дружинники все оградились крестом 
     перед 
битвою, 
И за князь Александр Ярославичем 
     двинулись 
в поле с молитвою. 
Воевода-то шведский их, Бюргер, куда 
     был хитер; 
На сто сажен кругом он раскинул шатер 
И подпер его столпняком, глаженным, 
струженным, точенным, 
Сквозь огонь главным розмыслом шведским 
золоченным. 
И пируют в шатре горделиво и весело 
     шведы, 
Новгородские деньги и гривны считая... 
     И было беседы 
За полуночь у них... И решили они меж 
     собой: 
Доски бросить на берег со шнек, потому 
     что весь 
берег крутой, 
И пристать неудобно, и весь он обселся 
     глухими 
кустами... 
Порешили — и доски со шнек протянули на 
     берег 
мостами... 
Кончен пир: провели Спиридона, епископа 
     их, 
по мосткам, 
Только Бюргер на шнеку без помочи 
     выбрался 
сам... 
И пора бы: не было бы русской тяжелой 
     погони, 
Да и князь Александра... 
Заржали ретивые кони — 
И Гаврило Олексич, сквозь темных 
     кустов, 
Серой рысью прыгнул на сшалелых врагов, 
И сдержал свое слово: добрался он 
     спросту 
По доскам до епископской шнеки без 
     мосту. 
И учал он направо и лево рубить все и 
     сечь, 
Словно в жгучие искры о вражьи шеломы 
рассыпался меч. 
Образумились шведы в ту пору, и вскоре 
Сотней рук они витязя вместе с конем 
опрокинули в море. 
Да Гаврило Олексич куда был силен и 
     строптив, 
Да и конь его Ворон куда был сердит и 
     ретив... 
Окунулися в море, да мигом на шнеке 
     опять они оба, 
И в обоих ключом закипела нещадная 
     злоба: 
И железной подковой и тяжким каленым 
     мечом 
сокрушен, 
Утонул воевода — епископ и рыцарь их, 
     сам Спиридон. 
А Сбыслав Якунович, тот сек эту чудь с 
     позевком 
и сплеча, 
И проехал сквозь полк их, и даже 
     подкладом 
не вытер меча... 
Хоть вернулся к дружине весь красный и 
     спереди 
он да и сзади, 
И его Александр похвалил молодечества 
     буйного ради... 
А Ратмир не вернулся, и только уж други 
     смогли 
Вырвать труп для схорона на лоне 
     родимой земли. 
«Три корабия трупьем своим навалиша!» — 
Крикнул ловчий у князь Александра, а 
     Миша, 
Стремянной, говорит: «Хоть пасли мы 
заморских гусей их, пасли, 
Да гусынь их, любезных трех шнек, 
     почитай, 
не спасли». 
Балагур был. А Савва-то отрок 
     досмысленный был, 
И у Бюргера в ставке он столп золотой 
     подрубил, 
Да и ворогов всех, что попалися под 
     руку, тоже 
Топором изрубил он в капусту... 
А князь-то... О господи — боже! 
Как наехал на Бюргера, их воеводу, 
     любимым конем, 
Размахнулся сплеча и печать кровяную 
     булатным 
копьем 
Положил меж бровей хвастуну окаянному — 
     шведу... 
  
Затрубили рога благоверному князь 
     Александру победу, 
И со страхом бежали все шведы, где 
     сушью, а где 
по воде; 
Но настигла их быстро господняя кара 
     везде: 
Уж не князь Александр их настиг со 
     своей удалою 
дружиной, 
А другой судия на крамольников, вечно 
     единый... 
  
И валилися шведы валежником хрупким, со 
смертной тревогой, 
Убегая от божией страшной грозы ни 
     путем, 
ни дорогой: 
По лесам и оврагам костями они полегли, 
Там, где даже дружинники князя за ними 
     погоней 
не шли... 
  
На заре, крепкой тайной, с дружиною 
близился князь 
К Новугороду; только была им нежданная 
     встреча: 
Застонал благовестник, и громкие крики 
     раздалися 
с веча, 
И по Волхову к князю молебная песнь 
     донеслась, 
И в посаде встречали с цветами его 
     новгородки — 
И княгини, и красные девки, и все 
     молодые молодки, 
В сарафанах цветных, и в жемчужных 
     повязках, 
и с лентой в косе. 
  
И бросались они на колени пред князем 
возлюбленным все, 
А епископ и клир уж стояли давно пред 
     Софийским 
собором 
И уж пели молебен напутственный князю 
с дружиною хором, 
И успел по поднебесью ветер развеять 
     победную весть: 
«Князю Невскому слава с дружиной, и 
     многие лета, 
и честь!» 
  
Много лет прожил князь Александр... 
Не бывало на свете 
Преподобного князя мудрее — в миру, и в 
     войне, 
и в совете, 
И хоруговью божьего он осенял 
     княженецкий свой сан; 
А затем и послов ему слали и кесарь, и 
     папа, и хан, 
И на письмах с ним крепко любовь и 
     согласье они 
заручили, 
А король шведский Магнус потомкам своим 
завещал, 
Чтоб никто ополчаться на Русь на святую 
     из них 
не дерзал... 
Да и князь был от миру со шведом не 
     прочь... 
Только годы уплыли,— 
И преставился князь... 
И рыдали, рыдали, рыдали 
Над усопшим и старцы, и малые дети с 
     великой печали 
В Новегороде... Господи! Кто же тогда 
     бы зениц 
В княжий гроб не сронил из — под 
     слезных 
ресниц? 
  
Князь преставился... 
Летопись молвит: «Почил без 
страданья и муки, 
И безгрешную душу он ангелам передал в 
     светлые руки. 
  
А когда отпевали его в несказанной 
     печали-тоске, 
Вся святая жизнь князя в — очью пред 
     людьми 
объявилась, 
Потому что для грамоты смертной у князя 
     десница 
раскрылась 
И поныне душевную грамоту крепко он 
     держит в руке!» 
  
И почиет наш князь Александр 
     Благоверный над синей 
Невою, 
И поют ему вечную память волна за 
     волною, 
И поют память вечную все побережья 
     ему... 
Да душевную грамоту он передаст ли 
     кому? 
Передаст! И крестом осенит чьи-то 
     мощные плечи, 
И придется кому-то услышать святые 
     загробные речи!.. 
  
Сгинь ты, туча — невзгодье ненастное! 
Выглянь, божие солнышко красное!..

Поэтическая викторина

Популярные стихи

Юрий Визбор
Юрий Визбор «А зима будет большая»
Иван Бунин
Иван Бунин «Ещё и холоден и сыр»
Белла Ахмадулина
Белла Ахмадулина «Это я...»
Владимир Высоцкий
Владимир Высоцкий «Я не люблю»
Иосиф Бродский
Иосиф Бродский «Письмо в бутылке»
Геннадий Шпаликов
Геннадий Шпаликов «Ничего не получалось»