Лев Лосев

Лев Лосев

Вольтеровское кресло № 12 (180) от 21 апреля 2011 г.

Подборка: Летейская библиотека

* * *

 

Взять бы по-русски – в грязь да обновою,

плюхнуться в мрак ледяной!

Всё просадить за восьмёрку бубновую

окон веранды одной.

 

Когти рвануть из концлагеря времени,

брюхом и мордой к земле,

да ледорубом бы врезать по темени

тёзке в зеркальном стекле.

 

Ночь догоняет меня на бульдозере.

Карта идёт не ко мне.

Гаснут на озере красные козыри,

золото меркнет в окне.

 

* * *

 

Или ещё такой сюжет:

я есть, но в то же время нет,

здоровья нет, и нет монет,

покоя нет, и воли нет,

нет сердца – есть неровный стук

да эти шалости пером,

Когда они накатят вдруг,

как на пустой квартал погром,

и, как еврейка казаку,

мозг отдаётся языку,

совокупленье этих двух

взвивает звуков лёгкий пух,

и бьются язычки огня

вокруг отсутствия меня.

 

30 января 1956 года

(У Пастернака)

 

Всё, что я помню за этой длиной,

очерк внезапный фигуры ледащей,

голос гудящий, как почерк летящий,

голос гудящий, день ледяной,

 

голос гудящий, как ветер, что мачт

чуть не ломает на чудной картине,

где громоздится льдина на льдине,

волны толкаются в тучи и мчат,

 

голос гудящий был близнецом

этой любимой картины печатной,

где над трёхтрубником стелется чадный

дым и рассеивается перед концом;

 

то ль навсегда он себя погрузил

в бездну, то ль вынырнет, в скалы не врежась,

так в разговоре мелькали норвежец,

бедный воронежец, нежный грузин;

 

голос гудел и грозил распаять

клапаны смысла и связи расплавить;

что там моя полудетская память!

где там запомнить! как там понять!

 

Всё, что я помню, – день ледяной,

голос, звучащий на грани рыданий,

рой оправданий, преданий, страданий,

день, меня смявший и сделавший мной.

 

«Всё впереди!»

 

Сексологи пошли по Руси, сексологи!

В. Белов

 

Где прежде бродили по тропам сексоты,

сексолог, сексолог идёт!

Он в самые сладкие русские соты

залезет и вылижет мёд.

В избе неприютно, на улице грязно,

подохли в пруду караси,

все бабы сбесились – желают оргазма,

а где его взять на Руси!

 

Русская ночь

 

Пахота похоти. Молотьба

страсти. Шабаш. Перекур на подушке.

Физиология – это вроде ловушки.

«Да, а география – это судьба».

 

Разлиплись. Теперь заработало время,

чтобы из семени вывелось бремя,

чтобы втемяшилось в новое племя:

пламя на знамени и – в стремена!

 

Так извергается ночью истомной,

тёмной страстью, никчемной домной,

дымным дыханьем моя страна,

место пустое за соломянем.

 

То-то я нынче, словоломаньем

словно пустою посудой гремя,

её волочу за собой, как вину мою,

в своё неминуемое неименуемое.

 

Сыне Божий, помилуй мя.

 

Пёс

 

Поскольку пёс устройством прост:

болтаются язык да хвост,

сравню себя

я с этой шерстью небольшой,

с пованивающей паршой.

Скуля, сипя,

мой мокрый орган без костей

для перемолки новостей,

валяй, мели!

Обрубок страха и тоски,

служи за черствые куски,

виляй, моли!

 

День писателя

 

Из дому вышел в свитерке.

Апрель был в лёгком ветерке.

 

Москвы невзрачная река

подмигивала издалека.

 

Казалось, тот же мутный глаз

глядел сквозь амбразуры касс.

 

Он ставил подпись, деньги грёб,

и радость раздувала зоб

 

весенней песней торжества:

Москва-ква-ква! Москва-ква-ква!

 

Уж как везло! Уж так везло!

Он в общем знал, что это зло,

 

но бес, щекочущий ребро,

шептал: ништяк, добро, добро!

 

Так он попал на праздник зла.

Рвал с вертела куски козла,

 

пил и лобзался с жирным злом,

а в это время под столом

 

его рука путями зла

под юбку, потная, ползла.

 

Потом он побывал в аду.

Блевал грузинскую бурду

 

и нюхал чёрную звезду

у сатаны в заду.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В котлах клубился серный дым.

Он шёл по улицам пустым

 

пустой, воняющий грехом,

и ехал бес на нём верхом.

 

Домой пришёл без свитерка.

Ключ долго ёрзал мимо цели.

 

Только и мог сказать, что «Рка-

Цители».

 

Всякое бывает

 

Бывает, мужиков в контору так набьётся –

светлее солнышка свеченье потных рож.

Бывает, человек сызранку так напьётся,

что всё ему вопит: «Ты на кого похож?»

 

«Ты на кого похож?» – по-бабьи взвизги хора

пеструх-коров, дворов и курочек-рябух.

«Я на кого похож?» – спросил он у забора.

Забор сказал, что мог, при помощи трёх букв.

 

Школа № 1

 

Брюхатый поп широким махом

за труповозкою кадит.

Лепечет скрученный бандит:

«Я не стрелял, клянусь Аллахом».

 

Вливается в пробои свет,

задерживается на детях, женщинах,

их тряпках, их мозгах, кишечниках.

Он ищет Бога. Бога нет.

 

На смерть Ю.Л. Михайлова

 

Мой стих искал тебя.

Вяземский

 

Не гладкие чётки, не писаный лик,

хватает на сердце зарубок.

Весь век свой под Богом ты был как бы бык.

Век краток. Бог крепок. Бык хрупок.

 

В шампанской стране меня слух поджидал.

Вот где диалог наш надломан:

то Вяземский ввяжется, то Мандельштам,

то глупый «смерть-Реймс» палиндромон.

 

«Что ж делать – Бог лучших берёт», – говорят.

Берёт? Как письмо иль монету?

То сильный, то слабый, ты был мне как брат.

Бог милостив. Брата вот нету.

 

Девятый уж день по тебе я молчу,

молюсь, чтоб тебя не забыли,

светящейся Розе, цветному Лучу,

крутящейся солнечной Пыли.

 

Без названия

 

Родной мой город безымян,

всегда висит над ним туман

в цвет молока снятого.

Назвать стесняются уста

трижды предавшего Христа

и всё-таки святого.

 

Как называется страна?

Дались вам эти имена!

Я из страны, товарищ,

где нет дорог, ведущих в Рим,

где в небе дым нерастворим

и где снежок нетающ.

 

To Columbo

 

Научи меня жить напоследок, я сам научиться не мог.

Научи, как стать меньше себя, в тугой уплотнившись клубок,

как стать больше себя, растянувшись за полковра.

Мяумуары читаю твои, мемурра

о презрении к тварям, живущим посредством пера,

но приемлемым на зубок.

Прогуляйся по клавишам, полосатый хвостище таща,

ибо лучше всего, что пишу я, твоё шшшшшшщщщщщщ.

Ляг на книгу мою – не последует брысь:

ты лиричней, чем Анна, Марина, Велимир, Иосиф, Борис.

Что у них на бумаге – у тебя на роду.

Спой мне песню свою с головой Мандельштама во рту.

 

Больше нет у меня ничего, чтобы страх превозмочь

в час, когда тебя заполночь нет и ощерилась ночь.

 

Памяти Володи Уфлянда

 

Ты умер, а мы ишачим,

но, впрочем, дело за малым.

Ты спал под живым кошачьим

мурлыкающим покрывалом.

Всё, что намурлыкано за ночь,

ты днём заносил на бумагу.

А низколобая сволочь

уже покидала общагу.

Ты легко раздаривал милость

растениям, детям, собакам.

А сволочь уже притаилась

в подъезде за мусорным баком.

Не слишкoм поэту живётся

в краю кистеней и заточек.

А кошкам не спится, неймётся,

всё ждут, когда же вернётся

живого тепла источник.

 

Забытые деревни

 

В российских чащобах им нету числа,

всё только пути не найдём –

мосты обвалились, метель занесла,

тропу завалил бурелом.

 

Там пашут в апреле, там в августе жнут,

там в шапке не сядут за стол,

спокойно второго пришествия ждут,

поклонятся, кто б ни пришёл –

 

урядник на тройке, архангел с трубой,

прохожий в немецком пальто.

Там лечат болезни водой и травой.

Там не помирает никто.

 

Их на зиму в сон погружает Господь,

в снега укрывает до стрех –

ни прорубь поправить, ни дров поколоть,

ни санок, ни игр, ни потех.

 

Покой на полатях вкушают тела,

а души – весёлые сны.

В овчинах запуталось столько тепла,

что хватит до самой весны.

 

Нет

 

Вы русский? Нет, я вирус СПИДа,

как чашка жизнь моя разбита,

я пьянь на выходных ролях,

я просто вырос в тех краях.

Вы Лосев? Нет, скорее Лифшиц,

мудак, влюблявшийся в отличниц,

в очаровательных зануд

с чернильным пятнышком вот тут.

Вы человек? Нет, я осколок,

голландской печки черепок –

запруда, мельница, просёлок...

а что там дальше, знает Бог.

 

Тринадцать

 

Стоит позволить ресницам закрыться,

и поползут из-под сна-кожуха

кривые карлицы нашей кириллицы,

жуковатые буквы ж, х.

 

Воздуху! – как объяснить им попроще,

нечисть счищая с плеча и хлеща

веткой себя, – и вот ты уже в роще,

в жуткой чащобе ц, ч, ш, щ.

 

Встретишь в берлоге единоверца,

не разберёшь – человек или зверь.

«Е-ё-ю-я!», – изъясняется сердце,

а вырывается: «ъ, ы, ь».

 

Видно, монахи не так разрезали

азбуку: за буквами тянется тень.

И отражается в озере-езере,

осенью-есенью,

олень-елень.

 

На Рождество

 

Я лягу, взгляд расфокусирую,

звезду в окошке раздвою

и вдруг увижу местность сирую,

сырую родину свою.

 

Во власти оптика-любителя

не только что раздвои и – сдвой,

а сдвой Сатурна и Юпитера

чреват Рождественской звездой.

 

Вослед за этой, быстро вытекшей

и высохшей, ещё скорей

всходили над Волховом и Вытегрой

звезда волхвов, звезда царей.

 

* * *

 

Земную жизнь пройдя до середины,

я был доставлен в длинный коридор.

В нелепом платье бледные мужчины

вели какой-то смутный разговор.

 

Стучали кости. Испускались газы,

и в воздухе подвешенный топор

угрюмо обрубал слова и фразы:

все ху да ху, да ё маё, да бля –

печальны были грешников рассказы.

 

Один заметил, что за три рубля

сегодня ночью он кому-то вдует,

но некто, грудь мохнатую скобля,

 

ему сказал, что не рекомендует,

а третий, с искривлённой головой,

воскликнул, чтоб окно закрыли – дует.

 

В ответ ему раздался гнусный вой,

развратный, негодующий, унылый,

но в грязных робах тут вошёл конвой,

 

и я был унесён нечистой силой.

Наморща лобик, я лежал в углу.

Несло мочой, карболкой и могилой.

 

В меня втыкали толстую иглу

меня поили горечью полынной.

К холодному железному столу

 

потом меня доской прижали длинной,

и было мне дышать запрещено

во мраке этой комнаты пустынной.

 

И хриплый голос произнёс: «Кино?..»

В ответ визгливый: «Любоваться нечем».

А тот: «Возьми и сердце заодно».

 

А та: «Сейчас, сперва закончу печень».

И мой фосфоресцировал скелет,

обломан, обезличен, обесцвечен,

 

корявый остов тридцати трёх лет.

 

* * *

 

Под старость забывают имена,

стараясь в разговоре, как на мины,

не наступать на имя, и нема

вселенная, где бродят анонимы.

 

Мир не безумен – просто безымян,

как этот город N, где Ваш покорный

NN глядит в квадрат окошка чёрный

и видит: поднимается туман.

 

ХБ-2

 

То ль на сердце нарыв,

то ли старый роман,

то ли старый мотив,

ах, шарманка, шарман,

то ль суставы болят,

то ль я не молодой,

Хас-Булат, Хас-Булат,

Хас-Булат удалой,

бедна сакля твоя,

бедна сакля моя,

у тебя ни шиша,

у меня ни шиша,

сходство наших жилищ

в наготе этих стен,

но не так уж я нищ,

чтобы духом блажен,

и не так я богат,

чтобы сходить за вином,

распродажа лопат

за углом в скобяном,

от хлопот да забот

засклерозились мы,

и по сердцу скребёт

звук начала зимы.

 

* * *

 

Звезда взойдёт над зданьем станции,

и радио в окне сельпо

программу по заявкам с танцами

прервёт растерянно и, по-

медлив малость, как замолится

о пастухах, волхвах, царях,

о коммунистах с комсомольцами,

о сброде пьяниц и нерях.

Слепцы, пророки трепотливые,

отцы, привыкшие к кресту,

как эти строки терпеливые,

бредут по белому листу.

Где розовою промокашкою

вполнеба запад возникал,

туда за их походкой тяжкою

Обводный тянется канал.

Закатом наскоро промокнуты,

слова идут к себе домой

и открывают двери в комнаты,

давно покинутые мной.

 

Один день Льва Владимировича

 

Перемещён из Северной и Новой

Пальмиры и Голландии, живу

здесь нелюдимо в Северной и Новой

Америке и Англии. Жую

из тостера изъятый хлеб изгнанья

и ежеутренне взбираюсь по крутым

ступеням белокаменного зданья,

где пробавляюсь языком родным.

Развешиваю уши. Каждый звук

калечит мой язык или позорит.

 

Когда состарюсь, я на старый юг

уеду, если пенсия позволит.

У моря над тарелкой макарон

дней скоротать остаток по-латински,

слезою увлажняя окоём, как Бродский,

как, скорее, Баратынский.

Когда последний покидал Марсель,

как пар пыхтел и как пилась марсала,

как провожала пылкая мамзель,

как мысль плясала, как перо писало,

как в стих вливался моря мерный шум,

как в нём синела дальняя дорога,

как не входило в восхищённый ум,

как оставалось жить уже немного…

 

Однако что зевать по сторонам.

Передо мною сочинений горка.

«Тургенев любит написать роман

Отцы с Ребёнками». Отлично, Джо, пятёрка!

Тургенев любит поглядеть в окно.

Увидеть нив зелёное рядно.

Рысистый бег лошадки тонконогой.

Горячей пыли плёнку над дорогой.

Ездок устал, в кабак он завернёт.

Не евши, опрокинет там косушку...

И я в окно – а за окном Вермонт,

соседний штат, закрытый на ремонт,

на долгую весеннюю просушку.

Среди покрытых влагою холмов

каких не понапрятано домов,

какую не увидишь там обитель:

в одной укрылся нелюдимый дед,

он в бороду толстовскую одет

и в сталинский полувоенный китель.

В другой живёт поближе к небесам

кто, словеса плетя витиевато,

с глубоким пониманьем описал

лирическую жизнь дегенерата.

 

Задавши студиозусам урок,

берём газету (глупая привычка).

Ага, стишки. Конечно, «уголок»,

«колонка» или, сю-сю-сю, «страничка».

По Сеньке шапка. Сенькин перепрыг

из комсомольцев прямо в богомольцы

свершён. Чем нынче потчуют нас в рыг-

аловке? Угодно ль гонобольцы?

Всё постненькое, Божий рабы?

Дурные рифмы. Краденые шутки.

Накушались. Спасибо. Как бобы

шевелятся холодные в желудке.

 

Смеркается. Пора домой. Журнал

московский, что ли, взять как веронал.

Там олух размечтался о былом,

когда ходили наши напролом

и сокрушали нечисть помелом,

а эмигранта отдалённый предок

деревню одарял полуведром.

Крути, как хочешь, русский палиндром

барин и раб, читай хоть так, хоть эдак,

не может раб существовать без бар.

Сегодня стороной обходим бар.

 

Там хорошо. Там стелется, слоист,

сигарный дым. Но там сидит славист.

Опасно. До того опять допьюсь,

 что перед ним начну метать свой бисер

и от коллеги я опять добьюсь,

 чтоб он опять в ответ мне пошлость ....:

«Ирония не нужно казаку,

you sure could use some domestication*,

недаром в вашем русском языку

такого слова нет – sophistication»**.

Есть слово «истина». Есть слово «воля».

Есть из трёх букв – «уют». И «хамство» есть.

Как хорошо в ночи без алкоголя

слова, что невозможно перевесть,

бредя, пространству бормотать пустому.

На слове «падло» мы подходим к дому.

 

Дверь за собой плотней прикрыть, дабы

в дом не прокрались духи перекрёстков.

В разношенные шлёпанцы стопы

вставляй, поэт, пять скрюченных отростков.

Ещё проверь цепочку на двери.

Приветом обменяйся с Пенелопой.

Вздохни. В глубины логова прошлёпай.

И свет включи. И вздрогни. И замри

... А это что ещё такое?

 

А это – зеркало, такое стеклецо,

чтоб увидать со щёткой за щекою

судьбы перемещённое лицо.

 

---

*«you sure could use some domestication», – «уж вам бы пошло на пользу малость дрессировки» (англ.)

**sophistication – очень приблизительно: «изысканность» (англ.)

 

 

Моя книга

 

Ни Риму, ни миру, ни веку,

ни в полный внимания зал –

в Летейскую библиотеку,

как злобно Набоков сказал.

 

В студёную зимнюю пору

(«однажды» – за гранью строки)

гляжу, поднимается в гору

(спускается к брегу реки)

 

усталая жизни телега,

наполненный хворостью воз.

Летейская библиотека,

готовься к приему всерьёз.

 

Я долго надсаживал глотку,

и вот мне награда за труд:

не бросят в Харонову лодку,

на книжную полку воткнут.