Лев Болдов

Лев Болдов

Четвёртое измерение № 3 (351) от 21 января 2016 г.

Подборка: Этот странный мотив – я приеду сюда умирать…

* * *

 

Н. Устьянцеву

 

Я живу по ночам – как поэты и воры.

День мой гнусен, он отдан во власть палачам.

Не забиться в нору от крикливой их своры!

Но даровано мне воскресать по ночам.

 

Днём я заперт в себе, словно в банке консервной.

Все желания спят. Но сгущается тьма –

Кровь приходит в движенье, вибрируют нервы,

И я дерзок и смел, как герои Дюма.

 

Вновь судьба на призы и посулы богата,

На стихи, что не снились иным рифмачам,

И все женщины, кем я оставлен когда-то,

Возвращаются тайно ко мне по ночам.

 

И с надежд невозможных снимается вето,

И погубленный рай воскресает опять.

Побратимы мои, люди лунного света –

Жизнелюбам расчётливым нас не понять!

 

Мы властители жизни, пока она длится –

Ночь безумств и прозрений, вина и огня.

Как боюсь я, друзья, увидать ваши лица

При безжалостном свете кромешного дня!

 

* * *

 

Натянулась тетива,

Ржавый ветер дует с оста.

Едет Блок на острова,

Где всё призрачно и остро.

 

Сумасшедшие слова,

Торопливые объятья,

Аромат волос и платья,

Глаз запавших синева.

 

Грозно плещется Нева,

Чёрный снег в ложбинах тает.

Едет Блок на острова,

Воздух режущий глотает!

 

От вина и от вины

За круги земного ада,

От беременной жены,

Что чужое носит чадо.

 

Наважденья пелена,

Хриплый хохоток Амура...

Азиатская страна

Веки продирает хмуро.

 

Пусть дописана глава,

Жизнь по капле убывает –

Едет Блок на острова.

Уплывает, уплывает...

 

Вон – взгляни на небосвод,

Где, отринув бренный остов,

Белым облаком плывёт

Его остров, его остров!

 

* * *

 

К. Вихляеву

 

Есть особенный шарм у поэтов, сроднившихся с Крымом,

Эта терпкая грусть в сладкозвучье их неповторимом,

Этот эллинский дух, что как факел горит, не сгорая,

Это тайное братство заложников вечного рая!

 

Есть особая прелесть в их строках, изысканно-пряных,

В этой царственной лени и мудро скрываемых ранах.

Разве можно надменно носиться с гордыней и горем

Там, где дремлют дольмены и горы венчаются с морем?!

 

О, блаженное право болтать на эзоповской фене,

Когда впору – о стенку башкой или бритвой по вене!

Попивать свой мускат, маскируя ландшафтами чувства…

Нам, увы, недоступно волшебное это искусство!

 

Наш удел – среди серых домов и небес голубиных

Бить челом супостатам, пить горькую, мучить любимых,

Вечно быть в должниках у суровой и скаредной Музы,

Проклиная бесплодье, нужду и семейные узы!

 

Воевать с ветряками, себя зачисляя в пророки,

У великих заимствовать все бытовые пороки.

И над пеплом страниц сигаретным рассеяться дымом!..

Есть особенный шарм у поэтов, сроднившихся с Крымом.

 

* * *

 

Я мотаюсь по родине, словно заправский цыган.

Нынче Крым, завтра Питер, а после – Рязань или Тула.

А в столице все тот же разбойный хмельной балаган,

Тот же мусорный ветер и окон чернеющих дула!

 

Но полуночный Киев зажжёт караваны огней,

Но январская Ялта укроет панамами пиний –

И желание жить пробирает до самых ступней,

И желание славы свой хвост распускает павлиний!

 

Как телок беспризорный, ласкаясь к чужим матерям,

По просторам отчизны, как шарик воздушный порхая,

Что ищу так упрямо, как будто себя потерял –

За полжизни отсюда, в кварталах сгоревшего рая?!

 

И чужие проспекты меня провожают, любя,

И чужие вокзалы встречают улыбкой радушной…

А вернусь – и в московском трамвае увижу себя –

На коленях у папы. И лопнет мой шарик воздушный.

 

* * *

 

Проведи меня, кот Бегемот,

Тем булыжным Андреевским спуском,

Где качается бледный фонарь

Над укутанной в снег мостовой.

И закружит теней хоровод

В коридорчике памяти узком,

И бессонницей жёлтой январь

Полыхнёт над далёкой Москвой.

 

Вечной книги лукавый фантом,

Мой шутник гуталиновой масти,

От пустого людского суда,

От поклонников жёлтых штиблет

Уведи меня в низенький дом,

Где корпел над тетрадками Мастер,

Где он счастлив был как никогда

Те тринадцать горячечных лет!

 

Все здесь юны и все влюблены,

В окна ломятся гроздья акаций,

Как роман, что раскрыт наугад, –

Этот дом, где все судьбы сплелись,

Где романсы поют Турбины

Средь оживших на миг декораций

И Андреевской церкви фрегат

Уплывает в багряную высь!

 

Затихают в прихожей шаги,

Заплетает косички позёмка,

И плывёт колокольная грусть,

По утраченной жизни скорбя.

За два дома не видно ни зги –

Все расплывчато, шатко и ломко.

Но, пройдя этот путь наизусть,

Обрести попытайся себя.

 

Да хранит нас булгаковский храм

В нашей жизни, всем бедам открытой,

Где надёжней пристанища нет,

Чем о прошлом счастливые сны,

Где по скользким булыжным торцам

Мы сбегаем с моей Маргаритой,

Где пролит керосиновый свет

Из желтеющей плошки луны.

 

* * *

 

Прапор спецназа, прошедший Афган и Чечню,

Нынче собак дрессирует в Измайловском парке,

К мату отборному их приучив и к ремню.

Псы, как и люди, служить могут лишь из-под палки.

 

Опохмелившись, вразвалку он входит в загон –

Фюрер собачий, своих обучающий фурий.

Божьи законы – в раю, в жизни волчий закон –

Эту премудрость постиг он на собственной шкуре.

 

Вышколен сам, как матёрый натасканный зверь,

Кровь проливавший за звёзды на чьих-то погонах,

В этом зверинце он душу отводит теперь,

Как старослужащий на первогодках зелёных.

 

В грязной каптёрке мы водку с ним пили всю ночь.

Скорбной луной освещалась собачья площадка.

Он был похож на своих волкодавов точь-в-точь –

Тот же прищур полусонный и мёртвая хватка.

 

В пальцах корявых окурка зрачок догорал.

Вдруг собутыльник мой поднял глаза в полумраке.

«Я ведь – сказал он, – когда-то на скрипке играл.

Да перед армией пальцы попортили в драке…».

 

* * *

 

П. Анциферову

 

И когда расступятся облака

И в просвете увидишь Господень лик,

Ты поймёшь, как жизнь твоя далека

От случайных женщин, долгов, интриг…

 

И покой отчаявшись обрести,

Бестолковой возни подводя итог,

Ты откроешь, что вешка в конце пути

Ещё не финиш, а шаг на иной виток.

 

Прошумит июльским дождём листва,

В полумраке блеснут переплёты книг…

И несказанные тобой слова

Пробормочет неведомый твой двойник.

 

Ну, а та, на которую обречён

Был, как зверь на ловца, как на щит копьё,

Впредь пускай не тревожится ни о чём –

Все, что можешь сделать ты для неё!

 

* * *

 

А я – я и з времени семидесятых,

Наивных, развенчанных, в вечность не взятых.

С цитатами съездов, с «Берёзкой», и с БАМом,

Со складами по опозоренным храмам,

С борьбою за мир, со столовским компотом,

С Генсеком, кочующим по анекдотам,

Со Штирлицем, с очередями за пивом,

С народом, сплочённо-немым и счастливым.

 

А я – я из времени семидесятых.

С Эйнштейнами на инженерских зарплатах,

С «Ироньей судьбы», с «Белым Бимом», с Таганкой,

С Арбатом, на ставшим туристской приманкой,

С Тверской, не пестрящей валютной натурой,

С великой не сдавшейся литературой.

 

Да, я из того, из «совкового» теста.

И нет мне в сегодняшнем времени места.

И пусть не тупей, не слабей, чем другие,

Оно не простит мне моей ностальгии,

Оно не простит моего ретроградства,

Соплей романтических нищего братства.

Оно не простит. И не надо прощенья.

Мне в столп соляной не грозит превращенье.

Пока ярок свет над помостом фанерным,

Пока мне «Надежду» поёт Анна Герман.

 

* * *

 

С. Геворкяну

 

Талант – не дар, а банковская ссуда.

Годами возвращаемый кредит.

На фунт изюма горечи полпуда –

Господь за дозировками следит!

 

Ты думал, в рай попал – проветрись, парень.

Всевышний – не купчишка-филантроп.

Ты завербован им, а не одарён.

И жизнь положишь, расплатиться чтоб.

 

Забудь же все земные погремушки –

Ты лиру под расписку получил.

И с той минуты, братец, ты на мушке –

У Неба, не у рыночных жучил.

 

Но, сознавая, что из жизни выпал,

Что перекрыт надёжно путь наверх,

Себе признайся честно: был же выбор,

Хоть ты его с презрением отверг.

 

Ты мог бы в кабаках сорить деньгами

И нежиться в барханах женских тел.

Ты мог бы быть – с твоими-то мозгами –

Покруче многих, если б захотел!

 

Вольно ж тебе, над рифмами шаманя,

В услужливые веря чудеса,

Сидеть на кухне с фигою в кармане,

С оплаченной путёвкой в небеса!

 

* * *

 

Давно прорван фронт, и разгромлены фланги,

И шрамы траншей поросли беленой.

И больно мне знать, мой развенчанный ангел,

Что даже несчастлива ты не со мной.

 

Пылятся в запасниках перья и латы,

Бездельник Эрот бороздит небеса.

И горько мне знать, что мы были крылаты –

Пусть месяц, пусть сутки, пусть четверть часа!

 

Что был тот приют на окраине мира,

И роза в кувшине, и дождь за окном...

Что жизнь, как колодников, гонит нас мимо

Нас прежних, хранящих себя под сукном,

 

Что боль, уступившая место злословью,

С подрезанных крыл облетит, как пыльца,

Что нас, откупившихся малою кровью

От слишком рискованных шуток Творца,

 

Списали на землю, где мы рассосались

В толпе, где увязли, как мыши в крупе, –

Чтоб даже лопатки у нас не чесались,

Коль встретимся снова на узкой тропе.

 

* * *

 

На тебя обращали внимание все.

Даже бомж, ночевавший в кустах у шоссе.

Вышибалы, бармены, сержанты ГАИ

Столбенели, на прелести глядя твои!

 

Ты джигитов на рынке сводила с ума.

Фирмачи подвозили тебя задарма.

И курчавый, как Маугли, шейх нефтяной

Умолял тебя стать его пятой женой!

 

А твой муж был плюгав, и скандален, и скуп.

И привычная жёлчь с его капала губ.

С ним жила ты, как в зоне, как шла по ножу.

А он лишь усмехался: «Вали – не держу!»

 

Вы ругались, как грузчики, пьяные в дым.

И ты хлопала дверью, срываясь к другим.

С кем – букеты, круизы, рассветы в Крыму!..

И, бросая их всех, возвращалась – к нему.

 

Неужели вот так надо было с тобой?

Чтоб домой каждый вечер ты шла, как на бой,

Чтоб дрожала от злости, слезами давясь,

И не в силах была разрубить эту связь?!

 

Неужели вот так?! Ты не скажешь сама.

Улыбнёшься – улыбкой, сводящей с ума.

Всех обложек достойной тряхнёшь головой.

И пойдёшь, удаляясь, осенней Москвой.

 

Старая школа

 

Это старая школа. Её коридоры темны.

Только ветер гуляет по брошенным залам и классам.

Только классиков лица глядят на тебя со стены –

Пожелтевшим от времени, выцветшим иконостасом.

 

Это старая школа. На нынешнем сленге – отстой.

С орденами вождей, с пионерской романтикой ржавой,

С чёрно-белым ТВ и с консервною банкой пустой,

И с прогнившей насквозь, но пока ещё грозной державой.

 

Это старая школа. Её нам застать повезло.

Это старые кадры – наставники наши и судьи,

Что несли, как огонь олимпийский, своё ремесло

В загрубевших руках – в этом самом надёжном сосуде!

 

Это старая школа. И мы ей обязаны всем –

Что остались людьми, что безвременье нас не сломало,

Что в провале эпох сохранили мы свой Вифлеем,

Не поддавшись соблазнам отчаянья и криминала.

 

Это старая школа – её уже не воскресить.

И в аренду давно посдавали её помещенья.

Я хотел бы прощенья сегодня у них попросить,

Только нужно ли им запоздалое наше прощенье?

 

Не у тех болтунов, преуспевших в партийных речах,

Подхвативших знамёна вчера ещё чуждого стана, –

А у скромных атлантов, державших страну на плечах –

От простых инженеров до Рихтера и Левитана.

 

И не ваша вина, что история втоптана в грязь,

Что в сраженье титанов победа досталась пигмеям.

Вы простите страну, что бездумно от вас отреклась,

И простите засранцев за то, что мы так не умеем!

 

Я пишу не для всех. Я не прячу себя между строк.

Я приму похвалу и порой не замечу укола.

И от снобов крутых проглочу я досадный упрёк.

И скажу, усмехаясь невесело: «Старая школа!»

 

* * *

 

С. Бородину

 

Мы давно разболтали военные тайны.

И судьба барабанщиков предрешена.

Все исходы из рабства – плачевно-летальны.

Зачехлите знамёна! Отбой. Тишина.

 

Бесхребетное время не держит удара.

Повсеместно – раскормленных рыл торжество.

Но всплывает из детства улыбка Гайдара

И мальчишечье братство героев его.

 

Их пожрала давно ненасытная Лета –

Тех безумцев, вихрастых романтиков тех.

Наши дети – в паучьих сетях Интернета,

В модных клубах, в угарном дыму дискотек!

 

Им Тимур с голоштанной командой – не пара.

Им милей – от крутых иномарок ключи.

Не осветит их детство улыбка Гайдара.

Не придут им на помощь его трубачи –

 

Сорванцы, что своих не раскрыли талантов,

Что лежат на бескрайних погостах войны...

Лишь кувшинные рыла киношных мутантов

Заглянут нашим детям в тревожные сны!

 

Только знаю, что если добьюсь я чего-то,

Не сломавшись в борьбе за презренный металл,

Если будней меня не проглотит болото –

Значит, нужные книги я в детстве читал.

 

* * *

 

Вы служите – мы вас подождём...

Из песни

 

Вы торгуйте – домами и ладаном,

Героином, Голгофским крестом.

И не будет на вас ни Бен-Ладена,

Ни Марата, ни Буды с Христом!

 

Вы торгуйте – Парижем и Ниццею,

Пеплом Рима, камнями Москвы.

И не будет на вас Солженицына,

Даже Саванаролы, увы!

 

Вы весь мир переделайте заново,

Распродайте в Охотном ряду!

Пусть на вас не найдётся Ульянова,

Пусть гореть ему трижды в аду!

 

Звоном лир, прометеевой печенью,

Золотым умывайтесь дождём!..

Мы – уходим. Бояться вам нечего.

Вы торгуйте – мы вас подождём.

 

* * *

 

Не моя это женщина, не моя,

Не со мной уходит она в метель.

И во сне обнимаю её не я.

И уж точно мне с ней не крестить детей!

 

Отчего же украдкой среди толпы,

Оживлённо лопочущей напоказ,

Я ловлю её взгляд, как призыв судьбы,

Как укор, как провиденье, как приказ?

 

Не моя это женщина, видит Бог.

Дальше звёзд от меня она далека.

И не я стелю ей под ноги мох,

И не я раздвигаю ей облака.

 

Не моих ни корней она, ни кровей.

Отчего же так судорожно близка

Эта складка упрямая меж бровей,

Эта прядь непослушная у виска?

 

Не моя это женщина, не моя,

Ни вчера, ни когда-нибудь, ни теперь.

Даже строчкой одной не отмечусь я

В славном перечне встреч её и потерь!

 

Отчего же, отброшен взрывной волной,

Вновь спешить я готов на её манок –

Понимая, что так уже ни с одной

Не смогу быть ни счастлив, ни одинок.

 

* * *

 

Уедем куда-нибудь в глушь

От этой дотошной, лотошной.

Крикливой, кривой, суматошной

Москвы, где тебе я не муж!

 

От рыночных клуш, от реклам,

От этого смога и смрада!..

Ведь вовсе немного нам надо –

Чтоб каждый ломоть пополам.

 

От потных, залапанных душ,

От столиков липких и стоек,

От коек чужих, от попоек –

Уедем куда-нибудь в глушь.

 

Где все по старинке течёт,

Где время неспешно и важно

Плывёт, как гружёная баржа,

Под мерный кукушечный счет.

 

Чтоб верить в простые слова,

Чтоб утро звучало, как месса,

В соборе соснового леса!

И чтоб через год или два

 

Вдруг так захотелось назад,

В медвежьи объятье столицы,

Где наших безумств очевидцы –

Каретный, Ордынка, Арбат.

 

Вдруг так захотелось домой –

До спазма, до волчьего воя –

В бурлящее, злое, живое –

В котёл, что зовётся Москвой!

 

Ведь знаем, смешно тишины

Искать нам, испорченным детям,

Ведь знаем, что городом этим

Мы неизлечимо больны.

 

* * *

 

Мы стоим на рязанском ветру

Возле церкви Бориса и Гле6а,

Где исклёвано галками небо –

На ветру, на виду, на юру

 

Поцелуями слёзы утру –

Это просто от ветра, я знаю.

Пусть затянется рана сквозная,

Как ледком полынья поутру.

 

Нас ещё не хватились в миру.

Беглецы, отщепенцы, скитальцы,

Мы сплетаем озябшие пальцы,

Высекая огонь на ветру.

 

Сколько мы отстрадали потерь –

Стиснув челюсти, гордо и молча.

Сколько лет одиночество волчье

Нас гнало из постели в постель!

 

А теперь, усмиряя хандру,

Мы глядим в просветлевшее небо –

Возле церкви Бориса и Глеба,

На юру, на рязанском ветру.

 

Ты замрёшь – в ожидании вся.

Взгляд кольнёт с быстротою игольной

И обрушится звон колокольный.

Над руинами нас вознося!

 

* * *

 

Генеральская внучка, француженка,

Недотрога, чужая печаль –

Как ты, девочка, жизнью застужена,

Что оттаять не в силах, а жаль!

 

И чего разглядел ты в ней, спросите,

И какая влюбила шиза

В эти волосы с пепельной проседью

И в русалочьи эти глаза?

 

Будет знать, что уже не сломается,

Что любой перехватит удар.

Будет пить, материться и маяться

На участке размером с гектар!

 

Ну а ты, мутной славой овеянный, –

Краснобай, сочинитель, алкаш –

Что ты дашь ей, такой вот уверенной

И такой разуверенной дашь?

 

Над Апрелевкой зной нескончаемый,

Электрички грохочут вблизи.

Сам не справился – сам и отчаливай,

По кривой свою боль вывози!

 

А она постоит у околицы

Своего родового гнезда –

Боязливо-смиренна, как школьница,

Как грандесса надменно горда.

 

Дай же Бог ей всего, что захочется –

Рим, Египет, Эдем и Содом –

Чтоб хоть чем-то согреть одиночество,

Что горит антарктическим льдом!

 

* * *

 

Наталье и Олегу

 

Ты приходишь, полуодета,

В час свидания роковой.

Ты – Мария-Антуанетта

С гордо поднятой головой!

 

На любовь не наложишь вето,

Хоть укройся за сто морей!

Ах, Мария-Антуанетта –

Королева судьбы моей!

 

Муж – тюфяк, бесхребетник, рохля,

Куль, держащийся на плаву.

Сколько гордых фазанов сохло

По воздушному божеству!

 

Что свершится – в том нет секрета.

Кровь, бесчестье, босоты власть.

Ах, Мария-Антуанетта, –

Уберечь бы тебя, украсть!

 

Боже праведный, неужели

Ей сродниться с такой бедой –

В тёмной камере Консьёржери,

С головою почти седой?!

 

И мясницкие рожи судей,

И ликующий пьяный сброд!

Быть людьми прекращают люди,

Когда вилы берёт народ!

 

Перед молохом все едины.

О пощаде пусты слова.

И покатится с гильотины

Твоя гордая голова!

 

* * *

 

В сумерках промозглого рассвета,

В придыханьях зыбкой тишины

Не будите, граждане, поэта.

Пусть он видит розовые сны!

 

Пусть, внезапным оглушён успехом,

Выдернув козырного туза,

Видит Лужники и политех он.

И богинь горящие глаза!

 

Видит тиражи в десятки тысяч

И журналов «толстых» корешки,

Позабыв, как в кабинеты тычась,

На кулак наматывал кишки.

 

Он – дитя беспечности и света,

Вымыслы кроящий на краю.

Не будите спящего поэта.

Пусть ещё понежится в раю!

 

А не то – взъерошенный и пылкий,

Мятые пересчитав рубли,

Он в ларёк помчится за бутылкой –

Выдержать давление земли!

 

А не то – занюхав коркой хлеба,

Раскидав наброски на столе,

Он рванёт в распахнутое небо

Или закачается в петле.

 

Небеса прочертит, как комета –

И растает пылью золотой!

Не будите, граждане, поэта,

Под счастливой спящего звездой.

 

Пусть звучит шагаловская скрипка,

И читает стансы Мандельштам.

Пусть блуждает детская улыбка

По надменным горестным устам.

 

Пусть витает он в потоках света,

Радостью несбыточной лучась.

Не будите, граждане, поэта,

Дайте быть калифом хоть на час!

 

Пусть подступит к подбородку Лета,

Ставя эпикриз к земной возне.

Не будите спящего поэта!

Дайте умереть ему во сне.

 

* * *

 

Этот странный мотив – я приеду сюда умирать.

Коктебельские волны лизнут опустевшие пляжи.

Чья-то тонкая тень на подстилку забытую ляжет,

И горячее время проворно завертится вспять.

 

Я приеду сюда – где когда-то, мне кажется, жил.

И вдыхал эту соль, эту смесь волхованья и лени.

И полуденный жар обжигал мне ступни и колени,

И полуденный ангел, как чайка, над пирсом кружил.

 

Я приеду сюда, где шашлычный языческий дух

Пропитал черноусых жрецов, раздувающих угли,

Где, карабкаясь вверх, извиваются улочки-угри,

И угрюмый шарманщик от горького пьянства опух.

 

Этот странный мотив… Я, должно быть, и не уезжал.

Все вернулось, как встарь, на глаза навернувшись слезами.

Вот возницы лихие с тяжёлыми едут возами,

Чтоб приморский базар, как встревоженный улей, жужжал.

 

Вот стоит в долгополом пальто, чуть ссутулившись, Грин.

Это осень уже, треплет ветер на тумбах афиши.

Остывающим солнцем горят черепичные крыши,

К покосившимся ставням склоняются ветви маслин.

 

Этот странный мотив… Ты забыл, мой шарманщик, слова.

Я приеду сюда умирать. Будет май или август…

И зажгутся созвездья в ночи, как недремлющий Аргус,

И горячие звезды посыплются мне в рукава!

 

_____

Стихи из книги: Лев Болдов. Полёт. – Симферополь, 2015.