Леопольд Эпштейн

Леопольд Эпштейн

1. 
Холодный светлый день. Берлин 
Просторен, но не музыкален. 
Он в мире, в сущности, один. 
Я тоже в чём-то уникален. 
Мы с ним сойдёмся. Я давно 
Люблю его необъяснимо, 
В нём столько страсти сожжено, 
В нём столько пепла, столько дыма! 
  
2. Временный дом 
  
Заурядный номер в гостинице на 
     обыденной Бюловштрассе. 
Сбитое время сна, усталость от 
     перелёта. 
Шестой этаж, где я мню себя Пиндаром на 
     Парнасе 
(Ухмыльнутся в России: «пиндосом!» – но 
     это уж их забота). 
  
Свет пока не играет на добротной 
     немецкой гардине, 
Но то, что за нею – утро, чувствуешь 
     без труда. 
Хорошо, что ещё при жизни я успел 
     побывать в Берлине, 
Поскольку поcле кончины мы все попадём 
     сюда. 
  
Но тот, кто живым здесь не был, он 
     ничего не вспомнит, 
В душе ничто не аукнется, ни в одном её 
     уголке, 
Он не найдёт свой номер среди 
     одинаковых комнат 
И будет вечно шататься с сумкой в левой 
     руке 
  
По длинному коридору, где всегда в 
     разгаре уборка, 
Где кто-то звякает вёдрами и слышна 
     турецкая речь. 
А мне не будет ни страшно, ни тяжело, 
     ни горько. 
Auf Wiedersehen, душа моя! Guten 
     Morgen! До новых встреч!.. 
  
3. Еврейский музей на Линденштрассе 
  
Эти углы, зигзаги, эти полые ниши – 
В стекло и металл воплощённая гнетущая 
     пустота. 
Если присуща ангелам привычка сидеть на 
     крыше, 
Они огромными стаями слетаться должны 
     сюда. 
Горечь вины плодотворней морального 
     превосходства 
(Мне легко говорить об этом – я родился 
     после войны). 
Прекрасная архитектура не зачёркивает 
     уродства. 
Немцы должны не евреям. Немцы себе 
     должны. 
  
4. В телевизоре 
  
Берлин диктует всей Европе. То, что 
У фюрера ну вышло, происходит 
Само собой. Вот выступает канцлер 
(Прошу прощения, канцелерина) – 
И тон не допускает возражений: 
«На бундесвер мы тратим слишком много». 
Министр финансов подтверждает это, 
Кивая головой: к чему нам танки, 
Раз не предвидится сопротивленья? 
  
Другой канал. Вот это – интересней. 
Футбол. Какая редкая удача: 
Включил – и сразу забивают гол. 
Бразильский негр, упавши на колени, 
Вздымает руки и благодарит 
За это бога. Всё равно, какого. 
Уже три – ноль. Выигрывает Штутгарт. 
Похоже, франкфуртцы давно сломались 
И не имеют шансов. Переключим. 
  
А здесь – щиты и копья. Чёткий строй. 
Блеск мускулов. Учебная программа 
Нам говорит, что греки не всегда 
Так уповали на канцелерину, 
Как нынче уповают. Всё идёт, 
И всё проходит. Вероятно, Лютер 
Не сразу бы воспринял этот мир, 
Где равенство обходится без братства 
(Что, впрочем, тоже – не его словарь). 
  
Довольно! Время спать. Я сам себе 
Сегодня «Gute Nacht» скажу негромко 
И сам себе отвечу: «Danke schön». 
  
5. Нефертити 
  
Мне кажется, что этот бюст – подделка. 
Всё рядом – так невероятно мелко 
В сравненье с ним. К тому же никогда 
Художник не решился бы на это 
Безумство в смысле правил этикета 
Под страхом фараонова суда. 
  
С простой воды никак не снимешь сливки. 
Ну что же, слава автору фальшивки, 
Его таланту, наглости, уму. 
И если он для денежек старался, 
То, несомненно, заслужил богатство. 
Но, думаю, ему 
  
Совсем другое требовалось. Грустно 
Мне согласиться было б, что искусство 
Такого ранга – чтоб его продать. 
Не лучше ль верить, что, в душе 
     хранима, 
Его томила слава анонима, 
Готового присутствовать незримо 
И, может быть, страдать? 
  
6. Перед Колонной Победы 
  
Вот – князь фон Бисмарк. Он стоит 
И держит карту. Он – при сабле. 
Решимость позы говорит, 
Что наступать на те же грабли – 
Не привилегия славян, 
А общезначимое свойство, 
Которым каждый обуян 
Герой. 
Кругом – царит геройство. 
Всех аллегорий не просечь, 
Но – взглядом следуйте за мною: 
Куёт мужик тевтонский меч 
Прям у стратега за спиною. 
Налево – дева. Сфинкс под ней. 
Она с пристойностью одета 
И смотрит в книгу. Вам видней 
Разгадка этого сюжета. 
И справа – дева. Но она, 
Хоть и сияет голой грудью, 
Мускулатурою сильна 
И держит некую орудью 
В руке, а крепкою ногой – 
Здесь символ ясен для любого – 
Усердно давит век-другой 
На шею льва полуживого. 
Хоть голова у льва мертва, 
Но лапы задние ярятся, 
А так как грива есть у льва, 
То чётко вылеплены яйца. 
И здесь – отдельный, свой сюжет: 
Презрев законы и приличья, 
Окрасил кто-то в синий цвет 
Сей символ львиного величья. 
Кто, кто посмел? Подлец? Наглец? 
Юнец, что зол и беззаботен? 
Ведь он же видел, наконец, 
Табличку с надписью: «Verboten»! 
Но – бог с ним. 
Лучше обратим 
Взор, как и Бисмарк, на колонну, 
Порадуемся вместе с ним 
Сему имперскому канону. 
Красива, высока, стройна – 
Торчит! И мой язык немеет. 
Такое чудо, как она, 
Никто измазать не сумеет. 
Торчит! И просится в строку, 
Меняя формы и обличья. 
Венчает кто-то наверху 
Сей знак имперского величья. 
Никак там дама? В вышине, 
Увы, не различишь фигуры. 
Колонна классная. По мне – 
Так это памятник культуры. 
  
7. 
  
Субботний завтрак в маленьком кафе. 
Хлеб, сыр, яйцо. Два с половиной евро. 
Стоп! – я забыл про кофе с молоком. 
Четыре столика, шестнадцать стульев 
Из пластика. С ромашками клеёнка. 
Ряд орхидей на подоконнике. 
                                        
             И это – 
Не понимаю, почему – красиво 
Всё вместе. 
Вероятно, лучшей нет 
Метафоры, чтоб объяснить Берлин. 
  
Быть может, через десять поколений 
Я понимаю что-то в жизни предков, 
Усвоивших, впитавших эти нравы, 
И – отчуждённых, изгнанных, ушедших. 
  
...Я думаю, здесь чаевых не надо 
Давать. Но отнести посуду к стойке 
Я должен сам. 
  
8. Церковь 12 апостолов на 
     Курфюрстенштрассе 
  
Протестантская церковь проста и 
     прекрасна этим, 
Притом – абсолютно пуста. Даже 
     привратник вышел. 
Вдруг почему-то думаю: и куда мы метим? 
Неужели только вот в это, никак не 
     выше? 
Двенадцать апостолов тёплым субботним 
     утром 
Объектом для страстной проповеди меня 
     одного избрали. 
«Ничего, – я им говорю, – берегите 
     утварь». 
«Всё, – я им говорю, – движется по 
     спирали». 
  
9. Памятник Шиллеру на Жандарменмаркт 
  
Шиллер стоит с вдохновенным лицом, 
Лавровым венцом увенчанный, 
А чуть пониже уселись кольцом 
Четыре – всё правильно! – женщины 
Из белого мрамора, все хороши, 
Хотя и немодно скроены. 
  
Поэту для полного счастья души 
Нужно признание родины. 
  
И Шиллер – не мрамор, понятно, но дух – 
В общении с прочими духами 
Гордится тем, что стоит меж двух 
Церквей, а не в сквере занюханном – 
Как Гёте в Тиргартене. В «парке зверей» 
     – 
В зверинец засунули гения! 
(Конечно, старик был коварен, как змей, 
Но есть же предел непочтения!) 
  
А пятая женщина – не молода, 
И не хороша, и не мраморна – 
Играет на скрипке, да так, что сюда – 
Гидона бы надо бы Кремера, 
Ей пару составить. 
                                   Но 
     Шиллер, увы, 
Не слышит – ни тень и ни статуя, 
Сияние вьётся вокруг головы, 
И вечность мешает, проклятая. 
  
Так вот она, слава! – посмертный 
     балласт. 
А музыка льётся – как пьяная. 
И если скипачке кто евро подаст, 
То кто-то живой, а не каменный. 
  
10. 
  
Берлинская осень похожа на русскую. В 
     ней 
Такая же скромность, такая же 
     сдержанность цвета. 
Привыкший к горенью октябрьскому 
     бостонских дней, 
Я вдруг ностальгически вижу: прекрасна 
     и эта 
Умеренность, вплоть до убожества, 
     вплоть до почти 
Прозрачности и незаметности. Серым на 
     сером 
И жёлтым на жёлтом написано что-то. 
     Подумай, прочти. 
Вниманье к намёкам – ещё не вниманье к 
     химерам. 
Негромкая музыка тоже имеет права 
На существованье. Ведь жили мы как-то в 
     России! 
  
Здесь листья опавшие быстро увозят. 
     Трава 
Должна быть зелёной. Всё правильно. 
     Немцы – такие. 
  
11. 
  
Восточный Берлин похож на Черёмушки или 
     на Бирюлёво – 
Место в целом вполне жилое, но мне уже 
     не по вкусу. 
А как я стремился в Москву года эдак до 
     восемьдесят второго! – 
Что должно бы меня забавлять теперь, но 
     почему-то грустно. 
  
Ход событий следует правилам – и в нём 
     не более личного, 
Чем в программе системного доступа, 
     проверяющей все пароли. 
Я рвался в Москву, как рвались в неё 
     прекрасные, истеричные, 
Совершенно бесперспективные чеховские 
     герои. 
  
И вот я иду по улице с непроизносимым 
     именем, 
Просто так, любопытства ради, прилетев 
     не с востока, а с запада, 
И гляжу на дома похожие, по торцам 
     почему-то синие, 
И крою своё прошлое мысленно, что-то в 
     нём исправляя запросто. 
  
Всё в Восточном Берлине меняется, не 
     считая земли и воздуха, 
География стала историей в отношении 
     ГДР. 
Восприятие тоже меняется, и любовь 
     зависит от возраста. 
Что-то всё-таки не меняется – страсть к 
     Германии, например. 
  
          2011

Рекомендуем стихи Леопольда Эпштейна

Поэтический конкурс

Поэтическая викторина

Популярные стихи

Михаил Матусовский
Михаил Матусовский «Баллада о солдате»
Дмитрий Мережковский
Дмитрий Мережковский «Родное»
Вероника Тушнова
Вероника Тушнова «Беззащитно сердце человека...»