Леопольд Эпштейн

Леопольд Эпштейн

1. 
Холодный светлый день. Берлин 
Просторен, но не музыкален. 
Он в мире, в сущности, один. 
Я тоже в чём-то уникален. 
Мы с ним сойдёмся. Я давно 
Люблю его необъяснимо, 
В нём столько страсти сожжено, 
В нём столько пепла, столько дыма! 
  
2. Временный дом 
  
Заурядный номер в гостинице на 
     обыденной Бюловштрассе. 
Сбитое время сна, усталость от 
     перелёта. 
Шестой этаж, где я мню себя Пиндаром на 
     Парнасе 
(Ухмыльнутся в России: «пиндосом!» – но 
     это уж их забота). 
  
Свет пока не играет на добротной 
     немецкой гардине, 
Но то, что за нею – утро, чувствуешь 
     без труда. 
Хорошо, что ещё при жизни я успел 
     побывать в Берлине, 
Поскольку поcле кончины мы все попадём 
     сюда. 
  
Но тот, кто живым здесь не был, он 
     ничего не вспомнит, 
В душе ничто не аукнется, ни в одном её 
     уголке, 
Он не найдёт свой номер среди 
     одинаковых комнат 
И будет вечно шататься с сумкой в левой 
     руке 
  
По длинному коридору, где всегда в 
     разгаре уборка, 
Где кто-то звякает вёдрами и слышна 
     турецкая речь. 
А мне не будет ни страшно, ни тяжело, 
     ни горько. 
Auf Wiedersehen, душа моя! Guten 
     Morgen! До новых встреч!.. 
  
3. Еврейский музей на Линденштрассе 
  
Эти углы, зигзаги, эти полые ниши – 
В стекло и металл воплощённая гнетущая 
     пустота. 
Если присуща ангелам привычка сидеть на 
     крыше, 
Они огромными стаями слетаться должны 
     сюда. 
Горечь вины плодотворней морального 
     превосходства 
(Мне легко говорить об этом – я родился 
     после войны). 
Прекрасная архитектура не зачёркивает 
     уродства. 
Немцы должны не евреям. Немцы себе 
     должны. 
  
4. В телевизоре 
  
Берлин диктует всей Европе. То, что 
У фюрера ну вышло, происходит 
Само собой. Вот выступает канцлер 
(Прошу прощения, канцелерина) – 
И тон не допускает возражений: 
«На бундесвер мы тратим слишком много». 
Министр финансов подтверждает это, 
Кивая головой: к чему нам танки, 
Раз не предвидится сопротивленья? 
  
Другой канал. Вот это – интересней. 
Футбол. Какая редкая удача: 
Включил – и сразу забивают гол. 
Бразильский негр, упавши на колени, 
Вздымает руки и благодарит 
За это бога. Всё равно, какого. 
Уже три – ноль. Выигрывает Штутгарт. 
Похоже, франкфуртцы давно сломались 
И не имеют шансов. Переключим. 
  
А здесь – щиты и копья. Чёткий строй. 
Блеск мускулов. Учебная программа 
Нам говорит, что греки не всегда 
Так уповали на канцелерину, 
Как нынче уповают. Всё идёт, 
И всё проходит. Вероятно, Лютер 
Не сразу бы воспринял этот мир, 
Где равенство обходится без братства 
(Что, впрочем, тоже – не его словарь). 
  
Довольно! Время спать. Я сам себе 
Сегодня «Gute Nacht» скажу негромко 
И сам себе отвечу: «Danke schön». 
  
5. Нефертити 
  
Мне кажется, что этот бюст – подделка. 
Всё рядом – так невероятно мелко 
В сравненье с ним. К тому же никогда 
Художник не решился бы на это 
Безумство в смысле правил этикета 
Под страхом фараонова суда. 
  
С простой воды никак не снимешь сливки. 
Ну что же, слава автору фальшивки, 
Его таланту, наглости, уму. 
И если он для денежек старался, 
То, несомненно, заслужил богатство. 
Но, думаю, ему 
  
Совсем другое требовалось. Грустно 
Мне согласиться было б, что искусство 
Такого ранга – чтоб его продать. 
Не лучше ль верить, что, в душе 
     хранима, 
Его томила слава анонима, 
Готового присутствовать незримо 
И, может быть, страдать? 
  
6. Перед Колонной Победы 
  
Вот – князь фон Бисмарк. Он стоит 
И держит карту. Он – при сабле. 
Решимость позы говорит, 
Что наступать на те же грабли – 
Не привилегия славян, 
А общезначимое свойство, 
Которым каждый обуян 
Герой. 
Кругом – царит геройство. 
Всех аллегорий не просечь, 
Но – взглядом следуйте за мною: 
Куёт мужик тевтонский меч 
Прям у стратега за спиною. 
Налево – дева. Сфинкс под ней. 
Она с пристойностью одета 
И смотрит в книгу. Вам видней 
Разгадка этого сюжета. 
И справа – дева. Но она, 
Хоть и сияет голой грудью, 
Мускулатурою сильна 
И держит некую орудью 
В руке, а крепкою ногой – 
Здесь символ ясен для любого – 
Усердно давит век-другой 
На шею льва полуживого. 
Хоть голова у льва мертва, 
Но лапы задние ярятся, 
А так как грива есть у льва, 
То чётко вылеплены яйца. 
И здесь – отдельный, свой сюжет: 
Презрев законы и приличья, 
Окрасил кто-то в синий цвет 
Сей символ львиного величья. 
Кто, кто посмел? Подлец? Наглец? 
Юнец, что зол и беззаботен? 
Ведь он же видел, наконец, 
Табличку с надписью: «Verboten»! 
Но – бог с ним. 
Лучше обратим 
Взор, как и Бисмарк, на колонну, 
Порадуемся вместе с ним 
Сему имперскому канону. 
Красива, высока, стройна – 
Торчит! И мой язык немеет. 
Такое чудо, как она, 
Никто измазать не сумеет. 
Торчит! И просится в строку, 
Меняя формы и обличья. 
Венчает кто-то наверху 
Сей знак имперского величья. 
Никак там дама? В вышине, 
Увы, не различишь фигуры. 
Колонна классная. По мне – 
Так это памятник культуры. 
  
7. 
  
Субботний завтрак в маленьком кафе. 
Хлеб, сыр, яйцо. Два с половиной евро. 
Стоп! – я забыл про кофе с молоком. 
Четыре столика, шестнадцать стульев 
Из пластика. С ромашками клеёнка. 
Ряд орхидей на подоконнике. 
                                        
             И это – 
Не понимаю, почему – красиво 
Всё вместе. 
Вероятно, лучшей нет 
Метафоры, чтоб объяснить Берлин. 
  
Быть может, через десять поколений 
Я понимаю что-то в жизни предков, 
Усвоивших, впитавших эти нравы, 
И – отчуждённых, изгнанных, ушедших. 
  
...Я думаю, здесь чаевых не надо 
Давать. Но отнести посуду к стойке 
Я должен сам. 
  
8. Церковь 12 апостолов на 
     Курфюрстенштрассе 
  
Протестантская церковь проста и 
     прекрасна этим, 
Притом – абсолютно пуста. Даже 
     привратник вышел. 
Вдруг почему-то думаю: и куда мы метим? 
Неужели только вот в это, никак не 
     выше? 
Двенадцать апостолов тёплым субботним 
     утром 
Объектом для страстной проповеди меня 
     одного избрали. 
«Ничего, – я им говорю, – берегите 
     утварь». 
«Всё, – я им говорю, – движется по 
     спирали». 
  
9. Памятник Шиллеру на Жандарменмаркт 
  
Шиллер стоит с вдохновенным лицом, 
Лавровым венцом увенчанный, 
А чуть пониже уселись кольцом 
Четыре – всё правильно! – женщины 
Из белого мрамора, все хороши, 
Хотя и немодно скроены. 
  
Поэту для полного счастья души 
Нужно признание родины. 
  
И Шиллер – не мрамор, понятно, но дух – 
В общении с прочими духами 
Гордится тем, что стоит меж двух 
Церквей, а не в сквере занюханном – 
Как Гёте в Тиргартене. В «парке зверей» 
     – 
В зверинец засунули гения! 
(Конечно, старик был коварен, как змей, 
Но есть же предел непочтения!) 
  
А пятая женщина – не молода, 
И не хороша, и не мраморна – 
Играет на скрипке, да так, что сюда – 
Гидона бы надо бы Кремера, 
Ей пару составить. 
                                   Но 
     Шиллер, увы, 
Не слышит – ни тень и ни статуя, 
Сияние вьётся вокруг головы, 
И вечность мешает, проклятая. 
  
Так вот она, слава! – посмертный 
     балласт. 
А музыка льётся – как пьяная. 
И если скипачке кто евро подаст, 
То кто-то живой, а не каменный. 
  
10. 
  
Берлинская осень похожа на русскую. В 
     ней 
Такая же скромность, такая же 
     сдержанность цвета. 
Привыкший к горенью октябрьскому 
     бостонских дней, 
Я вдруг ностальгически вижу: прекрасна 
     и эта 
Умеренность, вплоть до убожества, 
     вплоть до почти 
Прозрачности и незаметности. Серым на 
     сером 
И жёлтым на жёлтом написано что-то. 
     Подумай, прочти. 
Вниманье к намёкам – ещё не вниманье к 
     химерам. 
Негромкая музыка тоже имеет права 
На существованье. Ведь жили мы как-то в 
     России! 
  
Здесь листья опавшие быстро увозят. 
     Трава 
Должна быть зелёной. Всё правильно. 
     Немцы – такие. 
  
11. 
  
Восточный Берлин похож на Черёмушки или 
     на Бирюлёво – 
Место в целом вполне жилое, но мне уже 
     не по вкусу. 
А как я стремился в Москву года эдак до 
     восемьдесят второго! – 
Что должно бы меня забавлять теперь, но 
     почему-то грустно. 
  
Ход событий следует правилам – и в нём 
     не более личного, 
Чем в программе системного доступа, 
     проверяющей все пароли. 
Я рвался в Москву, как рвались в неё 
     прекрасные, истеричные, 
Совершенно бесперспективные чеховские 
     герои. 
  
И вот я иду по улице с непроизносимым 
     именем, 
Просто так, любопытства ради, прилетев 
     не с востока, а с запада, 
И гляжу на дома похожие, по торцам 
     почему-то синие, 
И крою своё прошлое мысленно, что-то в 
     нём исправляя запросто. 
  
Всё в Восточном Берлине меняется, не 
     считая земли и воздуха, 
География стала историей в отношении 
     ГДР. 
Восприятие тоже меняется, и любовь 
     зависит от возраста. 
Что-то всё-таки не меняется – страсть к 
     Германии, например. 
  
          2011

Рекомендуем стихи Леопольда Эпштейна


Поэтическая викторина

Популярные стихи

Валерий Брюсов
Валерий Брюсов «Между двойною бездной...»
Эдуард Асадов
Эдуард Асадов «Слово о любви»
Валентин Гафт
Валентин Гафт «Сумка»
Степан Щипачёв
Степан Щипачёв «Любовью дорожить умейте»
Арсений Тарковский
Арсений Тарковский «Белый день»
Андрей Белый
Андрей Белый «Веселье на Руси»
Валерий Брюсов
Валерий Брюсов «Опять сон»