Лада Пузыревская

Лада Пузыревская

Четвёртое измерение № 36 (132) от 21 декабря 2009 г.

Подборка: и нас посчитали

он найдёт тебя сам

 

Занавесишь полнеба по осени - и вперёд,
год за годом кочуем, Господи - каковы!!..
Раз ни пуля, ни ты, никто таких не берёт -
надо падать самим, а всюду чужой ковыль,

августейшая степь, а выпадет снег - каюк,
все дороги не к дому, соломы не подстели,
истекают крыла - куда там, как все, на юг -
то не воск уже, а просроченный пластилин.

Занавесишь полнеба по осени - всё, завис,
ни в каких зеркалах на зависть не отразим -
не молись на ветру, не плачь и не отзовись.
Он найдет тебя сам - хоть чем ты ему грози.

То ли ямы воздушные, копи земных пустот,
всё растут и растут под дождичек навесной,
то ли я всё слабее?..
Кто знает ответ, пусть тот
и ответит за всех, не блещущих новизной

отшлифованных перьев. А осень не такова -
вмиг обтреплет по канту всякий императив,
но не станешь же в трубы медные токовать?..
И назад не вернёшься, полполя перекатив.

 

никто никогда

 

1.

 

Битый час, как зачахшею розой ветров

бредят гончие в кольцах Сатурна,

мы с тобой остаёмся в ослепшем метро,

беспризорники мы, десантура.

 

Сквозь краплёное эхо никак – напролом,

но залётная, будь ты неладна,

бледнолицая полночь встаёт на крыло,

намотала нам впрок Ариадна.

 

Вьются блики заманчивых гиперборей

в запылённых витринах Пассажа –

молча сдайся на милость и переболей,

на реликтовый сумрак подсажен.

 

Не блажи, не пойдут блиндажи на дрова,

крепче крепа созвездий короста,

и всего ничего – лишь конверт надорвать

и прощай, разлинованный остров.

 

Вместе скинемся – станет нам архипелаг,

и Мальдивы считай, и Спорады,

поднимая на флаг запылённый good luck,

восставая чуть свет из парадной.

 

Где выходишь в народ, понемногу живой,

завещая другим – да авось им

будет проще тащить свой ковчег гужевой

вещих песен, прописанных в осень.

 

2.

 

Хоть какую судьбину с весны замастырь –

к ноябрю, всё едино – сплывёт за мосты,

где в законе сквозняк ледовитый

 

беззастенчиво крошит асфальт и гранит,

мой хороший, хоть тысячу слов оброни –

пропадут ни за грош. Не дави ты

 

не согласные буквы – хоть чем их секи,

только нам не с руки забивать в косяки

безударные сны на панно там,

 

где кислотный залив, сам себе падишах,

бронзовеет бесстыдно в чужих падежах

помертвевшей воды, как по нотам.

 

Всё едино – небесный смотрящий де Сад

нас на пару отправит в последний десант –

сколько можно сидеть взаперти, но

 

позывной твой, запальчиво отшелестев,

не взметнётся искрою на жёлтом листе –

сорван голос. Не плачь, Робертино.

 

По охрипшим звонкам двери не нумеруй,

пусть последнее дело краснеть на миру,

пусть настырно теряю ключи я,

 

пусть не ссудят тепла ни Сенат, ни Синод

но последняя страсть не сорвавшихся нот – 

колыбельная. Santa Lucia.

 

3.

 

Засыпай же. Большой засыпает проспект

белым шумом почти тополиным – 

ни закат не распят, ни рассвет не распет,

но не время читать тропари нам.

 

Пусть вовеки серебряных век не поднять,

не вписавшись в чужие полотна,

но бывало, по-братски подбросишь огня –

и вскипит под асфальтом болото.

 

Здесь фехтуют с тенями вслепую, сиречь

в пику всем словарям и канонам

вольно льётся под камень невольная речь,

только нам не дано. Не дано нам.

 

Город гулких чернильниц и метких тавро,

пядь за пядью по памяти сдан ты,

тонет ветреный шёпот в колодцах дворов,

то не дремлют стихи-секунданты.

 

Рифму на посошок не сотрёшь в порошок,

льнут к колоннам покладисто ростры – 

Никогда?.. Никогда. Хорошо?.. Хорошо.

Вряд ли в сумерках дело – да просто

 

ниоткуда никто умирать не пришёл

на Васильевский остров.

 

птицелов

 

1.

 

Ничего не отыщешь в ржавеющей жадной воде,
посыпая, спасительной меры не зная, корицей
поимённо круги – лишь кофейные сумерки, где
вязнет осень-печальница, чалится да якорится.

Но пока, но пока не полезет сентябрь на рожон,
не затянет бурлацкие бредни за море за лацкан –
утопающий город на стрелке залапан, заласкан,
зацелован ветрами и в птичьих правах поражён.

И тебе не взлететь, ни врагам нелюбимым назло,
ни любимым, такую пургу отстоявшим на стрёме,
что и звёздные гнёзда пора приготовить на слом
и смотреть, как река затихает в оконном проёме.

Да сто лет бы не видеть твоих кучевых куполов,
где бескрылые ангелы в ночь улыбаются слепо,
но измученный август, простительно русоголов,
обнимает, неверный снимая по памяти слепок – 
я не вспомню тебя ни за что никогда, птицелов.

 

2.

 

помнишь время сухого льда и лесных пожаров

ты лежишь, распластав крыла, на чужой траве

если кто и стрелял здесь, это - пойди, проверь

слишком тихо кругом - да нет никого, пожалуй

помнишь майские песни заполночь на совином

как бросался вниз, но всегда подымался вверх

гуттаперчевый голос, молитвенный фейерверк

безымянной страны, да кто-нибудь назови нам

помнишь реку в июне, берег сурьмой подёрнут

звездопад без ветрил и правил - на всё теперь

ты готов за глоток холодный - сил нет терпеть

этот шепот палёный - этот шанхай под дёрном

 

3. 

Как его ни крути – всюду медных чудес бурелом,
ни в какую не вертится стоптанный шар голубой,
слышишь эти шаги?.. или сфинкса ведут на убой,
или солнце хоронят под бурым осенним крылом.

Ты зажмуришь глаза, укачаешь звезду на плече,
у неоновой рампы есть свой, быстротечный уют,
эти птицы в окне, ты туда не смотри – заклюют,
если выпадет снег, мы с тобой остаёмся зачем?..

Только здесь и до снега такого с плеча наметут,
что мерцающий шёпот сотрётся на раз об винил,
нас в просроченной визе никто пока не обвинил,
не лечи налету – ничего не пройдёт с нами тут.

Пеленая надежды в постылый посконный гламур,
нам в чужих городах безлимитную мглу коротать,
постараться забыть, как оно – обнимать Карадаг,
я не знаю зачем ты не любишь сентябрь в Крыму.

 

сумерки звука

 

Слышишь меня, толкователь подкожных эпистол?
Если прочтешь, забирай и коня, и полцарства.

Елена Бондаренко

 

Крошится небо, будто пергамент – на притчи,
привкус попутного ветра, по-летнему вязкий,
всё нестерпимей – ты переводишь на птичий
шёпот мелеющих рек – быстрокрылые сказки
стелятся дымом, вьются над крышами зданий,
но для стеклянных дверей не хватает отмычек
у не проснувшихся засветло – не по глазам им
подиум павших закатов. Хватило бы – спичек.

Как же ты выжил, звуков звенящих опричник,
в городе брошенных в сумерки иносказаний?..

Воздух пронизан сыростью – вновь недоволен
в дождь отпускающий нас – а куда, коли снится
только потоп над марсовым выцветшим полем,
вот и грохочет бессмысленных гроз колесница,
как тут ни лейся – не выманить тени из штолен,
сколько ни бейся с потоком, а снова отпустишь
белый кораблик, пусть он плывёт себе, что ли?..
смейся, не смейся – зияет бермудская пустошь.

Что же так хрипнет твой голос – не оттого ли,
что на ветру ворожишь наудачу?.. И пусть уж

венчан на царство – всё гениальное просто,
ставший пожаром огонь, у которого грелись,
пляшет, клубится – или глумится?.. – апостол
месяца сцеженных ямбов, впадающих в ересь,
сходит на нет незвёздных сомнений апостроф,
смело – на убыль, а небо по-прежнему выше,
истово полночь бредит в объятьях норд-оста
эхом не пойманных в сети беззвучия виршей.

Где ты найдёшь здесь не уплывающий остров,
если никто никого не... А ты меня – слышишь?..

 

не поверишь

 

Не поверишь, но по-прежнему светает
раз в году, по обещанью – суше, реже
дело тёмное и осень – не святая
и сплавляет из-за острова на стрежень
тьмы героев, испокон литературных –
попирая без затей гипрок залива,
балансируют на стоптанных котурнах,
подбирая судьбы в рифму прозорливо.

Нам лелеять бы без устали да нянчить
безутешных их, по сумракам разлитых,
но при деле мы давно, восторг щенячий –
вон кораблики пускаем, как же злит их
флот потешный – эко в воду наглядели
отражений, оступившихся на остром
слове. К слову, он буксует на пределе,
ватный ветер, прикрывая чудо-остров.

Здесь и кануть легче лёгкого картинно,
много надо ли смирительного счастья?..
Между тем рукой подать до карантина –
так бинтуешь спящим ангелам запястья
всё нежнее да покрепче, всё напрасней,
между строчек глянь – такого накроили,
многих прочих не спасти, не на крови ли
этот храм, куда летели, как на праздник?..

Ни за страх, так хоть по совести рыдали,
не проснуться и вовек, а не напомнишь –
так и сгинут в ночь нестройными рядами,
раз никто не научил их звать на помощь.

 

мы то же

 

                                          Сергею Чернышеву

 
время бредить с разбегу да сеять чудес пелену
в оцифрованном небе считая истёртые фиксы
или сны ворошить, в проливном затихая плену
где залётным бореем болеют понурые сфинксы

теплокровные буквы озябли,  сбиваясь в стада
затянули в зияющий омут центона весь космос
и  дежурный пророк непокорно горит со стыда
замывая следы на затоптанном небе вискозном

за калёное слово казнённых впотьмах октябрят
но с лихвою в палатах уныло вещающих дожей
это всё сквозняки между делом листву теребят
там, где лютые сумерки до искупающей дрожи

там, где первое слово саднит – высоко-высоко
на секунду роняющий свыше покажется ближе
днесь великим могучим едва шевельнёт языком
безутешная речь и, как не было, зарево слижет

и в обугленных прописях – осень усталым ужом
проползая по веку чужому, мы то же – мы тоже
ни словарных запасов запальчиво не сбережём
ни палёных знамений, не редко абзацы итожим

да гори оно ясно спускаться в промозглый забой
за падучей рудой, обведённой по памяти мелом
но послушай – звенит безутешно зовёт за собой
что есть мочи по ком бубенец на миру онемелом

 

гражданские сумерки
 

Гражданские сумерки* – небо исходит заливом,
изводит избитым закатом и пресно, и присно,
и берег – за кадром, и сколько его не соли вам,
вовеки не выведать, кто этой осенью призван,
и это – не пристань.

Не грех потеряться среди декораций Растрелли,
на звук приручая густеющий сумрак творожный –
пылающий ветер, латающий список расстрельный,
порочным барокко пророков всерьез заворожен –
ты будь осторожен.

Подслушать не просто – о горе рубающим ростры!..
бесплотные плотники в полночь стучат топорами,
рассвет буратиний разодран на стружку и роздан –
наш смех без причины теперь никого не поранит –
паромщик, пора мне.

А град рикошетит – танцуют под бой барабанный
заложники сложных движений троянского вальса,
влюбленные в тени в спецовках от paco rabann[а],
на павшее небо, хоть плачь – не достать аусвайса,
так ты оставайся.

Власть ложных фасадов, хоралы пустых утешений,
аврал и в засадах де садов: черта – на черта ли,
у томных понтонных смешались стрелки и мишени,
там тонут мосты цвета всласть закалившейся стали,
и нас – посчитали. 
 

---
* местное название питерских белых ночей,
которые по сути = длинные сумерки