Константин Симонов

Константин Симонов

Все стихи Константина Симонова

  • Английское военное кладбище в Севастополе
  • Анкета дружбы
  • Атака
  • Баллада о трех солдатах
  • Барашек родился хмурым осенним днем...
  • Безыменное поле
  • Бомбежка по площадям
  • Бывает иногда мужчина...
  • Бывает, слово "ненавижу"...
  • Был у меня хороший друг...
  • В гостях у Шоу
  • В Гуйлине
  • В домотканом, деревянном городке
  • В Заволжье
  • В командировке
  • В корреспондентском клубе
  • В чужой земле и в городе чужом...
  • Вагон
  • Вновь тоскую последних три дня...
  • Вновь, с камнем памяти на шее...
  • Военно-морская база в Майдзуре
  • Возвращение в город
  • Вот тебе и семьдесят, Самед!...
  • Встреча на чужбине
  • Всю жизнь любил он рисовать войну...
  • Вьетнам, зима семидесятого...
  • Генерал
  • Да, мы живем, не забывая...
  • Далеко на Востоке
  • Далекому другу
  • Дежурка
  • День рождения
  • Деревья
  • До утра перед разлукой...
  • Дожди
  • Дом в Вязьме
  • Дом друзей
  • Друг-приятель
  • Дружба – дружбой, а служба – службой
  • Если Бог нас своим могуществом
  • Если дорог тебе твой дом...
  • Если родилась красивой
  • Жди меня, и я вернусь
  • Жены
  • Жил да был человек осторожный...
  • Зима сорок первого года...
  • Знамя
  • Золотые рыбки
  • Иван да Марья
  • Из дневника
  • Изгнанник
  • Казбек
  • Как говорят, тебя я разлюбил...
  • Капитану В. В. Михайличенко
  • Каретный переулок
  • Когда на выжженном плато...
  • Когда со мной страданьем...
  • Красное и белое
  • Куда ни глянешь - без призора...
  • Кукла
  • Ледовое побоище
  • Летаргия
  • Любовь
  • Майор привез мальчишку на лафете
  • Мальчик
  • Матери Бориса Горбатова
  • Механик
  • Митинг в Канаде
  • Мне хочется назвать тебя женой
  • Музыка
  • Мурманские дневники
  • Мы не увидимся с тобой...
  • Мы оба с тобою из племени...
  • На час запомнив имена
  • Навеки врублен в память поколений...
  • Над Лаосом
  • Над сном монастыря девичьего...
  • Над чёрным носом нашей субмарины
  • Напоминает море – море
  • Наш политрук
  • Не лги - анатом!...
  • Не пишется проза, не пишется...
  • Не раз видав, как умирали...
  • Не сердитесь – к лучшему
  • Не той, что из сказок, не той, что с пеленок...
  • Не тут, так там
  • Немец
  • Ненужные воспоминания...
  • Нет!
  • Новогодний тост
  • Новогодняя ночь в Токио
  • Номера в Медвежьей Горе
  • Ночной полет
  • Ночь перед бессмертием
  • Однополчане
  • Опыт верлибра
  • Орлы
  • Осень
  • Осень, ветер, листья - буры...
  • Отец
  • Открытое письмо
  • Отъезд
  • Первая любовь
  • Первый снег в окно твоей квартиры...
  • Переправа через Янцзы
  • Песня военных корреспондентов
  • Песня о веселом репортере
  • Пехотинец
  • Письмо из Аргентины
  • Плюшевые волки, зайцы, погремушки...
  • Победитель
  • Полярная звезда
  • Поручик
  • Предчувствие любви страшнее
  • Преуменьшающий беду...
  • Пусть прокляну впоследствии...
  • Пять страниц
  • Разведка
  • Рассказ о спрятанном оружии
  • Родина
  • Рукопись
  • Самих себя, да и печать...
  • Самый храбрый
  • Сверчок
  • Северная песня
  • Семь километров северо-западнее Баин-Бурта...
  • Сказка о городе Пропойске
  • Сколько б ни придумывал фамилий...
  • Слава
  • Слепец
  • Слишком трудно писать из такой оглушительной дали...
  • Словно смотришь в бинокль перевернутый...
  • Смерть друга
  • Старая солдатская
  • Старик
  • Стекло тысячеверстной толщины...
  • Суворов
  • Сын
  • Сын артиллериста
  • Сыновьям
  • Танк
  • Твой голос поймал я в Смоленске...
  • Телеграмма
  • Тигр
  • То недосуг...
  • Товарищ
  • Товарищу То Хыу
  • Тоска
  • Тост, услышанный в Дагестане
  • Тот самый длинный день в году...
  • Транссибирский экспресс
  • Три брата
  • Три стихотворения (Умер друг у меня...)
  • Три точки
  • Тринадцать лет. Кино в Рязани...
  • Трубка после обеда...
  • Ты говорила мне «люблю»
  • Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины
  • Тыловой госпиталь
  • У огня
  • Улица Сакко и Ванцетти
  • Улыбка
  • Умирают друзья, умирают...
  • Фляга
  • Фотография
  • Хибачи
  • Хозяйка дома
  • Часы дружбы
  • Чемодан
  • Через двадцать лет
  • Чтоб ты знала жестокие
  • Чтобы никогда не думала...
  • Чужая душа
  • Я в эмигрантский дом попал...
  • Я знаю, ты бежал в бою...
  • Я много жил в гостиницах...
  • Я не могу писать тебе стихов...
  • Я не помню, сутки или десять...
  • Я очень тоскую...
  • Я пил за тебя под Одессой в землянке
  • Я помню двух девочек, город ночной...
  • Я схоронил любовь и сам себя обрек...
  • Я, верно, был упрямей всех...
  • Я, перебрав весь год, не вижу

Английское военное кладбище в Севастополе

 

Здесь нет ни остролистника, ни тиса.

Чужие камни и солончаки,

Проржавленные солнцем кипарисы

Как воткнутые в землю тесаки.

И спрятаны под их худые кроны

В земле, под серым слоем плитняка,

Побатальонно и поэскадронно

Построены британские войска.

Шумят тяжелые кусты сирени,

Раскачивая неба синеву,

И сторож, опустившись на колени,

На нглийский манер стрижет траву.

К солдатам на последние квартиры

Корабль привез из Англии цветы,

Груз красных черепиц из Девоншира,

Колючие терновые кусты.

Солдатам на чужбине лучше спится,

Когда холмы у них над головой

Обложены английской черепицей,

Обсажены английскою травой.

На медных досках, на камнях надгробных,

На пыльных пирамидах из гранат

Английский гравер вырезал подробно

Число солдат и номера бригад.

Но прежде чем на судно погрузить их,

Боясь превратностей чужой земли,

Все надписи о горестных событьях

На русский второпях перевели.

Бродяга-переводчик неуклюже

Переиначил русские слова,

В которых о почтенье к праху мужа

Просила безутешная вдова:

«Сержант покойный спит здесь. Ради бога,

С почтением склонись пред этот крест!»

Как много миль от Англии, как много

Морских узлов от жен и от невест.

В чужом краю его обидеть могут,

И землю распахать, и гроб сломать,

Вы слышите! Не смейте, ради бога!

Об этом просят вас жена и мать!

Напрасный страх. Уже дряхлеют даты

На памятниках дедам и отцам.

Спокойно спят британские солдаты.

Мы никогда не мстили мертвецам.

 

1939

 

Анкета дружбы

 

По-разному анкеты

На дружбу заполняют

И на себя за это

Потом пусть не пеняют.

Иной, всего превыше

Боясь толчка под ребра,

Такого друга ищет,

Чтоб был, как вата, добрый.

Другой друзей находит,

Чтоб зажигали спички,

Чтобы за ним в походе

Несли его вещички.

Чем в друге ошибиться,

Поверивши в улыбки,

Уж лучше ушибиться

Об друга по ошибке.

Друг - не клавиатура,

Чтоб пробежать руками,

Углы его натуры

Обследуют боками.

Пусть как обрывы Ужбы

Характер тот отвесен,

Пускай до вашей дружбы

Был путь не так уж весел,

Пусть надо с ледорубом

Идти до той вершины,

Где называют другом

Друг друга два мужчины.

Где не спьяна казалось:

Ты, я, да мы с тобою!

А где вас смерть касалась

Одним крылом обоих!

Дороги к дружбе нету

Другой, чем восхожденье.

Я в дружбе - за анкету

С таким происхожденьем!

 

1956

 

 

Атака

 

Когда ты по свистку, по знаку,

Встав на растоптанном снегу,

Готовясь броситься в атаку,

Винтовку вскинул на бегу,

 

Какой уютной показалась

Тебе холодная земля,

Как всё на ней запоминалось:

Примёрзший стебель ковыля,

 

Едва заметные пригорки,

Разрывов дымные следы,

Щепоть рассыпанной махорки

И льдинки пролитой воды.

 

Казалось, чтобы оторваться,

Рук мало – надо два крыла.

Казалось, если лечь, остаться –

Земля бы крепостью была.

 

Пусть снег метёт, пусть ветер гонит,

Пускай лежать здесь много дней.

Земля. На ней никто не тронет.

Лишь крепче прижимайся к ней.

 

Ты этим мыслям жадно верил

Секунду с четвертью, пока

Ты сам длину им не отмерил

Длиною ротного свистка.

 

Когда осёкся звук короткий,

Ты в тот неуловимый миг

Уже тяжёлою походкой

Бежал по снегу напрямик.

 

Осталась только сила ветра,

И грузный шаг по целине,

И те последних тридцать метров,

Где жизнь со смертью наравне!

 

1942

 

Баллада о трех солдатах

 

Около монастыря Кассино

Подошли ко мне три блудных сына,

В курточках английского покроя,

Опаленных римскою жарою.

Прямо англичане - да и только,

Все различье - над плечами только,

Буквы «Poland» вышиты побольше.

По-английски «Poland» значит - Польша.

Это - чтоб не спутать, чтобы знать,

Кого в бой перед собой толкать.

Посмотрели на мои погоны,

На звезду над козырьком зеленым,

Огляделись и меня спросили:

- Пан полковник, верно, из России?

- Нет, - сказал я, - я приехал с Вислы,

Где дымы от выстрелов повисли,

Где мы днем и ночью переправы

Под огнем наводим у Варшавы

И где бранным полем в бой идут поляки

Без нашивок «Poland» на английском хаки.

И один спросил: - Ну, как там, дома? -

И второй спросил: - Ну, как там, дома?

Третий только молча улыбнулся,

Словно к дому сердцем дотянулся.

- Будь вы там, - сказал я, - вы могли бы

Видеть, как желтеют в рощах липы,

Как над Вислой чайки пролетают,

Как поляков матери встречают.

Только это вам не интересно -

В Лондоне ваш дом, как мне известно,

Не над синей Вислой, а над рыжей Темзой,

На английских скалах, вычищенных пемзой.

Так сказал я им нарочно грубо.

От обиды дрогнули их губы.

И один сказал, что нету дольше

Силы в сердце жить вдали от Польши.

И второй сказал, что до рассвета

Каждой ночью думает про это.

Третий только молча улыбнулся

И сквозь хаки к сердцу прикоснулся.

Видно, это сердце к тем английским скалам

Не прибить гвоздями будет генералам.

Офицер прошел щеголеватый,

Молча козырнули три солдата

И ушли под желтым его взглядом,

Обеспечены тройным нарядом.

В это время в своем штабе в Риме

Андерс с генералами своими

Составлял реляцию для Лондона:

Сколько польских душ им черту продано,

Сколько их готово на скитания

За великобританское питание.

День считал и ночь считал подряд,

Присчитал и этих трех солдат.

Так, бывало, хитрый старшина

Получал на мертвых душ вина.

.....................................................

Около монастыря Кассино

Подошли ко мне три блудных сына,

Три давно уж в глубине души

Мертвые для Лондона души.

Где-нибудь в Варшаве или Познани

С ними еще встретиться не поздно мне.

 

1948

 


Поэтическая викторина

Барашек родился хмурым осенним днем...

 

Барашек родился хмурым осенним днем

И свежим апрельским утром стал шашлыком,

Мы обвили его веселым желтым огнем

И запили его черным кизлярским вином.

Мы обложили его тархуном - грузинской травой

И выжали на него целый лимон.

Он был так красив, что даже живой

Таким красивым не мог быть он.

Мы пили вино, глядя на горы и дыша

Запахом уксуса, перца и тархуна,

И, кажется, после шестого стакана вина

В нас вселилась его белая прыгающая душа,

Нам хотелось скакать по зеленым горам,

Еще выше, по синим ручьям, по снегам,

Еще выше, над облаками,

Проходившими под парусами.

Вот как гибельно пить бывает вино,

Вот до чего нас доводит оно,

А особенно если баклажка

Упраздняется под барашка.

Но женщина, бывшая там со мной,

Улыбалась одними глазами,

Твердо зная, что только она виной

Всему, что творилось с нами.

Это так, и в этом ни слова лжи,

У нее были волосы цвета ржи

И глаза совершенно зеленые,

Совершенно зеленые

И немножко влюбленные.

 

1947

 

Безыменное поле

 

Опять мы отходим, товарищ,

Опять проиграли мы бой,

Кровавое солнце позора

Заходит у нас за спиной.

Мы мертвым глаза не закрыли,

Придется нам вдовам сказать,

Что мы не успели, забыли

Последнюю почесть отдать.

Не в честных солдатских могилах -

Лежат они прямо в пыли.

Но, мертвых отдав поруганью,

Зато мы - живыми пришли!

Не правда ль, мы так и расскажем

Их вдовам и их матерям:

Мы бросили их на дороге,

Зарыть было некогда нам.

Ты, кажется, слушать не можешь?

Ты руку занес надо мной...

За слов моих страшную горечь

Прости мне, товарищ родной,

Прости мне мои оскорбленья,

Я с горя тебе их сказал,

Я знаю, ты рядом со мною

Сто раз свою грудь подставлял.

Я знаю, ты пуль не боялся,

И жизнь, что дала тебе мать,

Берег ты с мужскою надеждой

Ее подороже продать.

Ты, верно, в сорочке родился,

Что все еще жив до сих пор,

И смерть тебе меньшею мукой

Казалась, чем этот позор.

Ты можешь ответить, что мертвых

Завидуешь сам ты судьбе,

Что мертвые сраму не имут, -

Нет, имут, скажу я тебе.

Нет, имут. Глухими ночами,

Когда мы отходим назад,

Восставши из праха, за нами

Покойники наши следят.

Солдаты далеких походов,

Умершие грудью вперед,

Со срамом и яростью слышат

Полночные скрипы подвод.

И, вынести срама не в силах,

Мне чудится в страшной ночи -

Встают мертвецы всей России,

Поют мертвецам трубачи.

Беззвучно играют их трубы,

Незримы от ног их следы,

Словами беззвучной команды

Их ротные строят в ряды.

Они не хотят оставаться

В забытых могилах своих,

Чтоб вражеских пушек колеса

К востоку ползли через них.

В бело-зеленых мундирах,

Павшие при Петре,

Мертвые преображенцы

Строятся молча в каре.

Плачут седые капралы,

Протяжно играет рожок,

Впервые с Полтавского боя

Уходят они на восток.

Из-под твердынь Измаила,

Не знавший досель ретирад,

Понуро уходит последний

Суворовский мертвый солдат.

Гремят барабаны в Карпатах,

И трубы над Бугом поют,

Сибирские мертвые роты

У стен Перемышля встают.

И на истлевших постромках

Вспять через Неман и Прут

Артиллерийские кони

Разбитые пушки везут.

Ты слышишь, товарищ, ты слышишь,

Как мертвые следом идут,

Ты слышишь: не только потомки,

Нас предки за это клянут.

Клянемся ж с тобою, товарищ,

Что больше ни шагу назад!

Чтоб больше не шли вслед за нами

Безмолвные тени солдат.

Чтоб там, где мы стали сегодня, -

Пригорки да мелкий лесок,

Куриный ручей в пол-аршина,

Прибрежный отлогий песок, -

Чтоб этот досель неизвестный

Кусок нас родившей земли

Стал местом последним, докуда

Последние немцы дошли.

Пусть то безыменное поле,

Где нынче пришлось нам стоять,

Вдруг станет той самой твердыней,

Которую немцам не взять.

Ведь только в Можайском уезде

Слыхали названье села,

Которое позже Россия

Бородином назвала.

 

1942, июль

 

Бомбежка по площадям

 

Сквозь облака сырые,

То на землю, то в воду,

«Бэ - пятьдесят вторые»

Опять бомбят природу.

В нелетную погоду

По площадям бомбят,

Сквозь облака, как ломом,

Долбят ее, долбят.

Долбят со всею силой

Тупого превосходства,

Долбят сквозь прах могилы,

Долбят сквозь доски моста.

Долбят пещерным ломом

Сквозь храм седьмого века,

Сквозь черепицу крыши,

Сквозь череп человека.

Но если б очень точно

Подряд все эти годы

В одну и ту же точку

Вгонять их лом в природу,

Проржавленный войною,

Прошел бы он, как гвоздь,

Сквозь все нутро земное,

И, наконец, - насквозь!

И со смертельным стоном, -

Все может быть, все может, -

Прорвал земную кожу

Как раз под Арлингтоном.

Где, сводок не читая,

Свое испив до дна,

Их мертвые считают,

Что кончилась война.

Спят там, где их зарыли,

Без права спорить - спят.

Их «пятьдесят вторые» -

По площадям бомбят...

 

1962

 

Бывает иногда мужчина...

 

Бывает иногда мужчина -

Всех женщин безответный друг,

Друг бескорыстный, беспричинный,

На всякий случай, словно круг,

Висящий на стене каюты.

Весь век он старится и ждет,

Потом в последнюю минуту

Его швырнут - и он спасет.

....................................

Неосторожными руками

Меня повесив где-нибудь,

Не спутай. Я не круг. Я камень.

Со мною можно потонуть.

 

1946

 

Бывает, слово «ненавижу»...

 

Бывает, слово «ненавижу»

Звучит слабей, чем «не увижу».

Не взрыв, не выстрел, не гроза

А белые, как смерть, глаза

И белый голос: не увижу.

Как в камень вмерзшая слеза.

 

1970

 

 

Был у меня хороший друг...

 

Был у меня хороший друг -

Куда уж лучше быть, -

Да все, бывало, недосуг

Нам с ним поговорить.

То уезжает он, то я.

Что сделаешь - война...

Где настоящие друзья -

Там дружба не видна.

Такой не станет слезы лить,

Что не видал давно,

При всех не будет громко пить

Он за меня вино.

И на пирушке за столом

Не расцелует вдруг...

Откуда ж знать тебе о нем,

Что он мой лучший друг?

Что с ним видали мы беду

И расквитались с ней,

Что с ним бывали мы в аду.

А рай - не для друзей.

Но встретится в Москве со мной

Весь разговор наш с ним:

- Еще живой? - Пока живой.

- Когда же посидим?

Опять не можешь, сукин сын,

Совсем забыл друзей!

Шучу, шучу, ведь я один,

А ты, наверно, - к ней.

К ней? Может, завтра среди дня

Зайду к вам. Или нет,

Вам хорошо и без меня,

Передавай привет.

А впрочем, и привет не шли,

С тобою на войне

Мы спелись от нее вдали,

Где ж знать ей обо мне?

Да, ты не знаешь про него

Почти что ничего,

Ни слов его, ни дел его,

Ни верности его.

Но он, он знает о тебе

Всех больше и верней,

Чем стать могла в моей судьбе

И чем не стала в ней.

Всех мук и ревностей моих

Лишь он свидетель был,

И, правду говоря, за них

Тебя он не любил.

................................

Был у меня хороший друг -

Куда уж лучше быть, -

Да все, бывало, недосуг

Нам с ним поговорить.

Давай же помянем о нем

Теперь с тобой вдвоем

И горькие слова запьем,

Как он любил, вином.

Тем самым, что он мне принес,

Когда недавно был.

Ну и не надо слез. Он слез

При жизни не любил.

 

1942

 

В гостях у Шоу

 

Мы хозяина, кажется, утомили...

Пора уезжать - бьют часы на камине.

Надо встать и проститься,

и долгие мили

вновь считать на английской зеленой равнине.

Нас сначала сюда

и пускать не хотели,

мы уже тут встречались с подобными штуками:

«Мистер Шоу не сможет»,

«Мистер Шоу в постели»

так гласил их отказ,

на машинке отстуканный.

Но потом

вдруг по почте -

письмо от руки

с приглашеньем,

со схемой,

как ехать получше нам,

с тем особым педантством,

с каким в этих случаях

пишут великие старики,

зная цену себе, но, от многих в отличие,

не меняя привычек с приходом величия.

И вот мы доехали -

за три часа -

от дымного Лондона

до этого домика,

где на полках, как мертвых друзей голоса,

собрались порыжелые, старые томики,

где усопший давно

девятнадцатый век

еще бродит по тихим коврам в кабинете

и стоит у камина

седой человек,

самый старый писатель

на целой планете.

Он и сам -

на столетье чем-то похожий.

И конца ему нет -

такой он высокий.

Голубые глаза

и веселые щеки,

сто лукавых морщинок на старческой коже.

Шевеля над улыбкой усами добрыми,

отбросив привычной иронии стрелы,

он смотрит на нас

глазами, которыми

на родину нашу

когда-то смотрел он;

они все мягче,

добрее,

шире,

как будто теплом ее дальним лучатся.

Наверное, здесь,

в им осмеянном мире,

такими

глаза его видят не часто!

Он вспоминает,

как ехал в Союз,

репортеров

ответом

огрев, как плетью:

чтоб там,

только там

отметить свою

дату

семидесятипятилетья!

И как,

если он

доживет до ста лет

(он смягчает улыбкою эту дату),

он снова в страну нашу

купит билет,

как в юности,

в семьдесят пять, когда-то.

И снова уедет,

хлопнувши дверью,

в наш

не напичканный шутками горькими,

в наш новый мир,

в который он верит

чем дальше,

тем с меньшими оговорками.

Он говорит о Стране Советов

с такой

на него непохожей

нежностью...

Он совсем не насмешлив сегодня,

этот

старик,

знаменитый своей насмешливостью.

В этот дом,

где гости

давно не бывали,

мы пришли не писателями,

не поэтами,

наших книг не читал он,

и знал нас едва ли,

и позвал нас к себе

совсем не поэтому:

он нас звал,

чтоб глаза

перед смертью увидели

в этом мире злодейств,

чистогана

и прибылей

Двух

другой половины земли

представителей,

двух советских людей,

кто б они ни были.

И поэтому

пусть нам будет простительно,

что старик

провожать нас

идет к воротам,

словно целый народ

был его посетителем -

и он

прощается с этим народом.

Как ни просим, ни молим его мы, двое,

напрасны наши все уговоры.

Под дождем,

с непокрытою головою,

упрямой походкой

идет через двор он,

бурча, что это - ирландский обычай,

что погода здесь

бывает и хуже,

и сердито носами ботинок тыча

во все попадающиеся лужи.

У самых ворот,

пресекая споры,

нагибается,

нас отстранив руками,

вынимает из гнезд

два толстых запора

и ногою сдвигает

приваленный камень.

Нам вовсе не до того,

чтоб гордиться.

Мы знаем одно лишь чувство простое:

мы спешим уехать,

чтоб простудиться

он не успел,

под дождем тут стоя.

Но он,

как будто его не трогает

ни этот дождь,

ни мартовский ветер,

выходит за нами вслед на дорогу,

словно остался

один на свете,

словно о чем-то

еще жалея,

словно что-то

договорить осталось...

Никогда не забуду этой аллеи,

длинной, как жизнь,

одинокой, как старость.

Не забуду, как, выехав к повороту,

мы увидели

с нежностью

и печалью,

как все еще

стоит у ворот он,

высоко

руку

подняв на прощанье.

 

1954

 

В Гуйлине

 

Мне сегодня всю ночь не лежится,

не спится

здесь, в трехстах километрах от вьетнамской

границы.

Позабыл, что здесь - тропики,

сам виноват!

В первый день шел по тропке

как бывалый солдат,

ехал - шапки не надевал,

без перчаток поводья держал

и испекся до трещин, как глиняный старый дувал.

Ночью градусник сунул - под сорок!

А отстать - не догнать!

Каждый час им тут дорог -

надо их понимать!

Рассказал бы, что болен, - проявили б заботу,

лег бы в госпиталь гость.

А тем временем эта пехота

горы все прошагала б насквозь:

по-китайски, с пробежками -

только кружки гремят!

На привалах не мешкая,

в сутки - по пятьдесят!

Отлежал бы неделю,

поплелся за ней по пятам,

узнавал бы в политотделе:

«Что было здесь? И что там?

Где сбивали заслон? Где в обход? А где вброд?»

Разевал бы при этом, как положено, рот...

Благодарен покорно -

у газетчиков тоже есть гордость!

Хоть спина так набита

качаньем коня,

словно в камнедробилку, на сито

швыряли меня, -

рад, что выдержал марку,

что в седле усидел,

как на электросварку,

на проклятое солнце глядел,

но добрался сюда, до Гуйлина,

то верхом,

то пешком

за семь жарких

и длинных

суток - вместе с полком.

Буду после смеяться

над своими несчастьями!

А пока - ни размяться,

ни двинуть запястьями,

вьюка не развязать,

как подушки, распухшими пальцами.

Если честно сказать -

даже стыдно перед китайцами!

Хорошо, что мои провожатые

час назад ушли на партгруппу!

Кое-как в коленях зажатую

табаком набив себе трубку,

слышу их голоса -

обсуждают, должно быть, итоги:

что там против, что за

и какие ЧП по дороге;

переводчик Сюй-дян, опуская лицо,

говорит, что имелись ошибки - «Ю-цо»!

А какие ошибки?

Не вспомнишь о них без улыбки:

где-то что-то загнул

раз в три дня

в переводе

да однажды заснул

и свалился с коня без поводьев.

А случись, если надо, -

из-под огня бы унес!

Мировые ребята -

люблю их до слез!

Я гляжу за окно -

все оно

крепко взято в решетки, все в железе кругом

и на первом

и на втором

этаже;

генерал Бай Зун-си, верно, строил свой дом,

когда нервы

сдавали уже,

и, не веря ни в сон, ни в чох,

ни в охранный свой полк,

даже здесь ждал удара под вздох

гоминдановский волк.

«Старый тигр гуансийский» -

как его называли льстецы, -

словно Врангель российский,

отдавший за море концы!

Говорят, что с утра улетел,

пока цел,

пока бывшим солдатом не взят на прицел, -

бывшим, к нам перешедшим,

политграмоту между боями прошедшим,

со своим батальоном,

в пыльной шапке зеленой,

за семь суток похода до логова тигра дошедшим!

От такого при стычке

не получишь пощады

и, по старой привычке,

не подкупишь наградой

при встрече -

потому что купить его нечем!

Слишком жадный он стал - тот солдат, слишком смелый.

Говорит, что не надо ему ничего,

кроме провинции целой -

Гуанси своего!

Взял две трети, возьмет и последнюю треть!

А на доллары эти

и не захочет смотреть!

Генерал

удирал:

ясно вижу картину

вот этого,

в хлопьях жженой бумаги, двора,

в час, когда под Гуйлином

с рассветом

мы дивизией всей

рванули - «вансей!» - «

в переводе на русский - «ура!».

Как спешил генерал, как они тут метались, собаки

набивали в багажники барахло из корзин,

проверяли в машинах все баки -

не подсыпан ли сахар в бензин!

И без памяти гнали,

сигналя,

петляя,

об сундуки

синяки

наставляя,

в чемоданы вжимая то носы, то затылки,

торопясь к той условленной, тайной развилке,

где их на поле ждал третьи сутки подряд

самолет, от жары раскаленный, как ад.

И хотя Бай Зун-си уж к Тайваню теперь подлетает

и раз уж удрал он -

то пожить еще, верно, имеет в виду, -

все же надо ему посочувствовать - плохо в Китае

стало жить гоминдановским генералам

в этом сорок девятом году!

Во дворе - хоть шаром покати:

стен бетон,

по углам - капониры,

в подземелье - пустая тюрьма...

Скольких стон

умер здесь, не донесшись до мира!

Скольким было

сюда

суждено лишь войти,

чтоб не выйти

уже никогда!

Сколько здесь посходило

в деревянных колодках с ума,

не дожив до последних событий,

которые мы

называем свободой,

называем победой народа,

по которых бы не было тоже,

не будь этой черной каймы

вокруг списка всех павших,

с Кантона еще начиная.

Мороз подирает по коже -

ни конца нет, ни края,

так тот список длинен -

километры имен;

одному человеку,

даже если не спать и не есть,

за всю длинную жизнь, за три четверти века,

половины их вслух не прочесть...

Рано утром заходят

командир с комиссаром полка,

говорят, улыбаясь, по-русски: «Пока!»

Ну, а все остальное пока еще нам переводят.

Переводят,

что полк уже час как в походе,

переводят,

что сводка хорошая,

переводят,

что победа близка,

две дивизии вышли к вьетнамской границе

и войска Бай Зун-си с ночи заперты на два замка.

Переводят -

но это я сразу увидел по лицам, -

что зашли на минуту, а то не догонят полка.

И опять, но уже без улыбки, по-русски: «Пока»,

к козырьку на прощанье рука!

А глаза так полны,

так полны

чем-то очень знакомым, усталым, орлиным,

как у нас на исходе войны

под Берлином...

 

1954

 

* * *

 

В домотканом, деревянном городке,

Где гармоникой по улицам мостки,

Где мы с лётчиком, сойдясь накоротке,

Пили спирт от непогоды и тоски;

 

Где, как чёрный хвост кошачий, не к добру,

Прямо в небо дым из печи над трубой,

Где всю ночь скрипучий флюгер на ветру

С петушиным криком крутит домовой;

 

Где с утра ветра, а к вечеру дожди,

Где и солнца-то не видно из-за туч,

Где, куда ты ни поедешь, так и жди –

На распутье встретишь камень бел-горюч,–

 

В этом городе пять дней я тосковал.

Как с тобой, хотел – не мог расстаться с ним,

В этом городе тебя я вспоминал

Очень редко добрым словом, чаще – злым,

 

Этот город весь как твой большой портрет,

С суеверьем, с несчастливой ворожбой,

С переменчивой погодою чуть свет,

По ночам, как ты, с короной золотой.

 

Как тебя, его не видеть бы совсем,

А увидев, прочь уехать бы скорей,

Он, как ты, вчера не дорог был ничем,

Как тебя, сегодня нет его милей.

 

Этот город мне помог тебя понять,

С переменчивою северной душой,

С редкой прихотью неласково сиять

Зимним солнцем над моею головой.

 

Заметает деревянные дома,

Спят солдаты, снег валит через порог...

Где ты плачешь, где поешь, моя зима?

Кто опять тебе забыть меня помог?

 

1941

 

В Заволжье

 

Не плачь! - Все тот же поздний зной

Висит над желтыми степями.

Все так же беженцы толпой

Бредут; и дети за плечами...

Не плачь! Покуда мимо нас

Они идут из Сталинграда,

Идут, не подымая глаз, -

От этих глаз не жди пощады.

Иди, сочувствием своим

У них не вымогая взгляда.

Иди туда, навстречу им -

Вот все, что от тебя им надо.

 

1942

 

В командировке

 

Он, мельком оглядев свою каморку,

Создаст командировочный уют.

На стол положит старую «Вечерку»,

На ней и чай, а то и водку пьют.

Открыв свой чемоданчик из клеенки,

Пришпилит кнопкой посреди стены

Большую фотографию ребенка

И маленькую карточку жены.

Не замечая местную природу,

Скупой на внеслужебные слова,

Не хныча, проживет он здесь полгода,

А если надо, так и год и два.

Пожалуй, только письма бы почаще,

Да он ведь терпеливый адресат.

Должно быть, далеко почтовый ящик,

И сына утром надо в детский сад...

Все хорошо, и разве что с отвычки

Затосковав под самый Новый год,

В сенях исчиркав все, что были, спички,

Он москвича другого приведет.

По чайным чашкам разольет зубровку,

Покажет гостю карточку - жена,

Сам понимаешь, я в командировках...

А все-таки хорошая она.

И, хлопая друг друга по коленям,

Припомнят Разгуляй, Коровий брод,

Две комнаты - одну в Кривоколенном,

Другую у Кропоткинских ворот.

Зачем-то вдруг начнут считать трамваи,

Все станции метро переберут,

Друг друга второпях перебивая,

Заведомо с три короба наврут.

Тайком от захмелевшего соседа

Смахнут слезу без видимых причин.

Смешная полунощная беседа

Двух очень стосковавшихся мужчин.

 

Когда-нибудь, отмеченный в приказе,

В последний раз по россыпи снежка

Проедет он на кашляющем ГАЗе

По будущим проспектам городка.

Другой москвич зайдет в его каморку,

Займет ее на месяц или год,

На стол положит старую «Вечерку»

И над кроватью карточки прибьет.

 

1938

 

В корреспондентском клубе

 

Опять в газетах пишут о войне,

Опять ругают русских и Россию,

И переводчик переводит мне

С чужим акцентом их слова чужие.

Шанхайский журналист, прохвост из «Чайна Ныос»,

Идет ко мне с бутылкою, наверно,

В душе мечтает, что я вдруг напьюсь

И что-нибудь скажу о «кознях Коминтерна».

Потом он сам напьется и уйдет.

Все как вчера. Терпенье, брат, терпенье!

Дождь выступает на стекле, как пот,

И стонет паровое отопленье.

Что ж мне сказать тебе, пока сюда

Он до меня с бутылкой не добрался?

Что я люблю тебя? - Да.

Что тоскую? - Да.

Что тщетно я не тосковать старался?

Да. Если женщину уже не ранней страстью

Ты держишь спутницей своей души,

Не легкостью чудес, а трудной старой властью,

Где, чтоб вдвоем навек - все средства хороши,

Когда она - не просто ожиданье

Чего-то, что еще, быть может, вздор,

А всех разлук и встреч чередованье,

За жизнь мою любви с войною спор,

Тогда разлука с ней совсем трудна,

Платочком ей ты не помашешь с борта,

Осколком памяти в груди сидит она,

Всегда готовая задеть аорту.

Не выслушать... В рентген не разглядеть...

А на чужбине в сердце перебои.

Не вынуть - смерть всегда таскать с собою,

А вынуть - сразу умереть.

Так сила всей по родине тоски,

Соединившись по тебе с тоскою,

Вдруг грубо сердце сдавит мне рукою.

Но что бы делал я без той руки?

- Хелло! Не помешал вам? Как дела?

Что пьем сегодня - виски, ром? - Любое. -

Сейчас под стол свалю его со зла,

И мы еще договорим с тобою!

 

1948

 

 

В чужой земле и в городе чужом...

 

В чужой земле и в городе чужом

Мы наконец живем почти вдвоем,

Без званых и непрошеных гостей,

Без телефона, писем и друзей,

Нам с глазу на глаз можно день прожить,

И, слава богу, некому звонить.

Сороконожкой наша жизнь была,

На сорока ногах она ползла.

Как грустно - так куда-нибудь звонок,

Как скучно - мигом гости на порог,

Как ссора - невеселый звон вина,

И легче помириться вполпьяна.

В чужой земле и в городе чужом

Мы наконец живем почти вдвоем.

Как на заре своей, сегодня вновь

Беспомощно идет у нас любовь.

Совсем одна от стула до окна,

Как годовалая, идет она.

И смотрим мы, ее отец и мать,

Готовясь за руки ее поймать.

 

1945

 

Вагон

 

Есть у каждого вагона

Свой тоннаж и габарит,

И таблица непреклонно

Нам об этом говорит.

Но в какие габариты

Влезет этот груз людской,

Если, заспаны, небриты,

Люди едут день-деньской?

Без усушки, баз утруски

Проезжают города,

Море чаю пьют по-русски,

Стопку водки иногда.

Много ездив по отчизне,

Мы вагоном дорожим,

Он в пути, подобно жизни,

Бесконечно растяжим.

Вот ты влез на третью полку

И забился в уголок,

Там, где ехал втихомолку

Слезший ночью старичок;

Коренное населенье

Проявляет к тем, кто влез, -

К молодому пополненью -

Свой законный интерес,

А попутно с этим, если

Были люди хороши,

Тех, кто ехали и слезли,

Вспоминают от души.

Ты знакомишься случайно,

Поделившись табаком,

У соседа просишь чайник

И бежишь за кипятком.

Ты чужих детей качаешь,

Книжки почитать даешь,

Ты и сам не замечаешь,

Как в дороге устаешь.

Люди сходят понемногу,

Сходят каждый перегон,

Но, меняясь всю дорогу,

Не пустеет твой вагон.

Ты давно уже не знаешь,

Сколько лет в пути прожил,

И соседей вспоминаешь,

Как заправский старожил.

День темнеет. Дело к ночи.

Скоро - тот кусок пути,

Где без лишних проволочек

Предстоит тебе сойти.

Что ж, возьми пожитки в руки,

По возможности без слез,

Слушай, высадившись, стуки

Убегающих колес.

И надейся, что в вагоне

Целых пять минут подряд

На дорожном лексиконе

О тебе поговорят.

Что, проездивший полвека,

Непоседа и транжир,

Все ж хорошим человеком

Был сошедший пассажир.

 

1938

 

Вновь тоскую последних три дня...

 

Вновь тоскую последних три дня

Без тебя, мое старое горе.

Уж не бог ли, спасая меня,

Затянул пеленой это море?

Может, в нашей замешан судьбе,

Чтобы снова связать нас на годы,

Этот бог для полета к тебе

Не дает мне попутной погоды.

Каждым утром рассвет, как слеза,

Мне назавтра тебя обещает,

Каждой полночью божья гроза

С полдороги меня возвращает.

Хорошо, хоть не знает пилот,

Что я сам виноват в непогоде,

Что вчера был к тебе мой полет

Просто богу еще неугоден.

 

1944, Бари

 

Вновь, с камнем памяти на шее...

 

Вновь, с камнем памяти на шее,

Топлю в себе - тебя, война,

Но, как в затопленной траншее,

Опять всплываешь ты со дна.

На лицах этих старых женщин,

В курортном этом городке,

Где с каждою - мертвец повенчан,

Когда-то, где-то, вдалеке.

И - сквозь старушечьи загары,

Косметик поздние цветы,

В ее чертах - его черты,

Той смерти миг, тех бомб удары.

....................................

Война... Как эти вдовы, с нею,

Наверное, повенчан я.

И ни короче, ни длиннее -

Срок давности - вся жизнь моя.

 

1971

 

Военно-морская база в Майдзуре

 

Бухта Майдзура. Снег и чайки

С неба наискось вылетают,

И барашков белые стайки

Стайки птиц на себе качают.

Бухта длинная и кривая,

Каждый звук в ней долог и гулок;

Словно в каменный переулок,

Я на лодке в нее вплываю.

Эхо десять раз прогрохочет,

Но еще умирать не хочет,

Словно долгая жизнь людская

Все еще шумит затихая.

А потом тишина такая,

Будто слышно с далекой кручи,

Как, друг друга под бок толкая,

Под водой проплывают тучи.

Небо цвета пепла, а горы

Цвета чуть разведенной туши.

Надоели чужие споры,

Надоели чужие уши.

Надоел лейтенант О’Квисли

Из разведывательной службы,

Под предлогом солдатской дружбы

Выясняющий наши мысли.

Он нас бьет по плечам руками,

Хвалит русские папиросы

И, считая нас дураками,

День-деньской задает вопросы.

Утомительное условье -

Каждый день, вот уже полгода,

Пить с разведчиком за здоровье

«Представляемого им народа».

До безумия осточертело

Делать это с наивным видом,

Но О’Квисли душой и телом

Всем нам предан. Вернее,

придан.

Он нас будет травить вниманьем

До отплытия парохода

И в последний раз с содроганьем

Улыбнется нам через воду.

Бухта Майдзура. Птичьи крики,

Снег над грифельными горами,

Мачты, выставленные, как пики,

Над японскими крейсерами.

И немецкая субмарина,

Обогнувшая шар когда-то,

Чтоб в последние дни Берлина

Привезти сюда дипломата.

Волны, как усталые руки,

Тихо шлепают в ее люки.

Где теперь вы, наш провожатый,

Джеймс О’Квисли, наш добрый гений,

Славный малый и аккуратный

Собиратель всех наших мнений?

Как бы, верно, вас удивила

Моя клятва спустя два года,

Что мне в Майдзуре нужно было

Просто небо и просто воду,

Просто пасмурную погоду,

Просто северную природу,

Просто снега хлопья косые,

Мне напомнившие Россию.

Угадав этот частный случай,

Чем скитаться со мною в паре,

Вы могли бы гораздо лучше

Провести свое время в баре.

Ну, а в общем-то - дело скверно,

Успокаивать вас не буду:

Коммунизм победит повсюду!

Тут предчувствие ваше - верно!

 

1948

 

Возвращение в город

 

Когда ты входишь в город свой

И женщины тебя встречают,

Над побелевшей головой

Детей высоко поднимают;

Пусть даже ты героем был,

Но не гордись - ты в день вступленья

Не благодарность заслужил

От них, а только лишь прощенье.

Ты только отдал страшный долг,

Который сделал в ту годину,

Когда твой отступивший полк

Их на год отдал на чужбину.

 

1943

 

Вот тебе и семьдесят, Самед!...

 

Вот тебе и семьдесят, Самед!

Молодому, дерзкому и нежному.

Все не верю, вот уж двадцать лет,

Что нельзя обнять тебя по-прежнему.

Есть ушедшие давным-давно,

На кого и до сих пор надеемся,

С кем, с живым ли, с мертвым - все равно, -

Хлебом правды по привычке делимся...

 

1976

 

 

Встреча на чужбине

 

Фронтовой бригаде Театра

имени Ленинскою комсомола

Пускай в Москве иной ворчлив и сух,

Другого осуждают справедливо

За то, что он бранил кого-то вслух,

Кого-то выслушал нетерпеливо;

А третий так делами осажден,

Что прячется годами от знакомых,

И старый лгун охрипший телефон,

Как попугай, твердит все: «Нету дома».

Да ты и сам, на чей-то строгий взгляд,

Уж слишком тороплив и озабочен,

А главное, как люди говорят,

Когда-то лучше был, - как все мы, впрочем!

Но вдруг в чужой земле, куда войной

Забросило тебя, как в преисподню,

Вдруг скажет кто-то, встретившись с тобой,

О москвичах, приехавших сегодня.

Ты с ними был в Москве едва знаком -

Кивок, два-три случайных разговора, -

Но здесь, не будь машины, хоть пешком...

- Где, где они? - И, разбудив шофера,

Ты оглашаешь ночь сплошным гудком,

Ты гонишь в дождь свой прыгающий «виллис»

В немецкий город, в незнакомый дом,

Где, кажется, они остановились.

Ты долго светишь фарой на дома,

Чужую тарабарщину читаешь.

Прохожих нет, и, хоть сойди с ума,

Где этот дом, ты сам не понимаешь.

Костел, особняки, еще костел,

Пустых домов визжащие ворота.

Но вот ты наконец нашел, нашел,

Тебя по-русски окликает кто-то.

И открывают дверь и узнают,

Как, может быть, в Москве бы не узнали.

- Ну как вы тут? - А вы, давно вы тут?

А мы как раз сегодня вспоминали...

Тот сумасшедший русский разговор

С радушьем, шумом, добрыми словами.

Как странно, что в Москве мы до сих пор,

Я и они, мы не были друзьями.

А женщины уж в кухне жгут костер.

- Нет, с нами ужинать, а то еще уедем! -

И пожилой, с одышкою, актер

Бегом бежит за водкою к соседям.

Кого-то будят, чтоб и он пришел.

Да чтоб с гитарой. - Будем петь. Хотите?

- Как не хотеть! - Ну, а пока за стол,

За стол, за стол скорее проходите!

И мы сидим у сдвинутых столов,

И тесно нам, и водка в чашках чайных,

И я ищу каких-то новых слов,

Каких-то слов совсем необычайных,

Чтоб им сказать, что я не тот, не тот,

Каким они меня в Москве видали,

Что я - другой. И кто из нас поймет,

Как раньше мы друг друга не узнали!

Еще кого-то будят и зовут.

- Пусть все придут, мы можем потесниться.

Мы всех усадим, потому что тут -

Россия, а за дверью - заграница.

Приходит женщина, совсем со сна,

На босу ногу туфли - и с гитарой.

И вот уже поет, поет она,

Начав с какой-то песни, самой старой.

Про дом, про степь, про снег, про ямщика.

Она щемит и сердце рвет на части.

Но это ж наша, русская, тоска,

А на чужбине и она - как счастье.

Лишь домом бы пахнуло, лишь бы речь

Дохнула русской акающей лаской.

Скажи, ты будешь эту ночь беречь,

Как матерью рассказанную сказку?

Скажи, скажи, ты не забудешь их,

С кем ночь тебя свела своею волей,

Совсем родных тебе, совсем чужих

И наших, наших аж до слез, до боли?

Ты ведь не будешь там, в Москве, опять

Забывчивым, ты сердца не остудишь?

Нет, обещай! Ты должен обещать!

Скажи, не будешь? Ну, скажи, не будешь?

Как знать? В Москве, быть может, через год

Друг друга встретим мы кивком, как прежде?

Скорей всего, что так, что он кивнет

И ты кивнешь. И вот конец надежде.

А все-таки сквозь старость и метель

Мелькнут в душе неясные картины:

Гитара, ночь и русская артель

Средь ледяного холода чужбины.

 

1945, Германия

 

Всю жизнь любил он рисовать войну...

 

Всю жизнь любил он рисовать войну.

Беззвездной ночью наскочив на мину,

Он вместе с кораблем пошел ко дну,

Не дописав последнюю картину.

Всю жизнь лечиться люди шли к нему,

Всю жизнь он смерть преследовал жестоко

И умер, сам привив себе чуму,

Последний опыт кончив раньше срока.

Всю жизнь привык он пробовать сердца.

Начав еще мальчишкою с «ньюпора»,

Он в сорок лет разбился, до конца

Не испытав последнего мотора.

Никак не можем помириться с тем,

Что люди умирают не в постели,

Что гибнут вдруг, не дописав поэм,

Не долечив, не долетев до цели.

Как будто есть последние дела,

Как будто можно, кончив все заботы,

В кругу семьи усесться у стола

И отдыхать под старость от работы...

 

1939

 

Вьетнам, зима семидесятого...

 

1

Не спрашиваю, не выпытываю.

Сначала, как на полигоне,

Сам на себе Вьетнам испытываю,

Сам проверяю: все ли понял!

Не на экране, не на фото,

Не кто-то, за кого - мне больно,

Я сам ложусь вместо кого-то,

На чье-то место, добровольно.

Под бомбами, на поле рисовом,

Лежу, опять двадцатилетний,

Как в сорок первом, под Борисовом,

На той, считавшейся последней...

2

Под крышей пальмовой рябою

При керосиновом огне

Сначала мне,

С самим собою

Сидящему наедине,

Напоминает бой - о бое

И тишина - о тишине.

Потом вдруг все перевернется,

Как рано утром на войне,

И слышу, как вот-вот начнется

Вот в этой самой тишине...

3

Вот здесь мою жену убили.

Свалились с неба - и убили.

Воронка - около дороги,

А я шофер на старом ЗИСе,

Взад и вперед я еду мимо,

Четвертый год неутомимо,

Неутомимо, неутомимо.

И эта старая воронка,

В которой прорастают травы,

Четвертый год, как похоронка,

То слева от меня, то справа...

4

Моя сестра благополучно родила

В землянке, в результате операции.

Пилот, пустивший «шрайк» из-под крыла,

Цель поразив, сказал своим по рации:

«Я цел, о’кей!» - про эту операцию.

Осколок «шрайка» зацепил брюшину

Сравнительно удачна, так что плод

Был чуть задет.

До свадьбы заживет!

Ребенок еще вырастет мужчиной.

Пока в землянке резали и шили,

Там, наверху, еще бомбежка шла,

У операционного стола

Два старика велосипед крутили,

Велосипедной фарою светили,

Чтоб у хирурга видимость была.

Все хорошо. И летчик цел -

о’кей.

И женщина почти цела -

о’кей.

Ребенок почти цел -

о’кей.

Моя сестра благополучно родила

В землянке, в ходе этой операции...

В которой честь

американской нации,

Как говорят,

защищена была...

5

Под бомбами, прочь

Уводя от смертей,

Сотую ночь

Мы будим детей.

Будим детей.

Их с юга вдоль моря

На север ведем

И, плача от горя,

Им спать не даем,

Спать не даем.

Пока отбомбят,

Весь день они ждут,

А ночью не спят,

Ночью идут,

Ночью идут.

Лишь смеркнется чуть,

Детдом встает

И, чтоб не заснуть,

Хором поет,

Хором поет.

Старшему - девять,

Младшему - пять,

Три месяца детям

Хочется спать,

Хочется спать.

У всех у них пали

Отец или мать,

Но, кроме того, еще

Хочется спать,

Хочется спать...

Ничья уже совесть,

Проснувшись сейчас,

Тех детских бессонниц

Не вынет из глаз,

Не вынет из глаз.

И нету ни средства,

Ни сил у врачей

Обратно то детство

Отнять у ночей,

Отнять у ночей...

6

С чего начинается память -

с берез?

С речного песочка?

С дождя на дороге?

А если - с убийства!

А если - со слез!

А если - с воздушной

тревоги!

А если с визжащей пилы в облаках,

Со взрослых, в пыли распростертых!

А если с недетского знания -

как

Живое становится мертвым!

И в пять,

и в пятнадцать,

и в двадцать пять лет

Войной начинается память.

Здесь, в этой стране,

где непомнящих - нет,

Попробуем

это представить...

7

Здесь отделенье самообороны

Из пулемета сбило самолет.

Вот здесь бомбил он.

Вот следы воронок.

Вот здесь упал он.

Здесь зарыт пилот.

Крестьяне, руки в небо подымая,

Показывают направленье трасс.

Да, я не мальчик,

да, я понимаю -

Мне говорят все это в сотый раз.

И легендарность этого успеха

Уже вошла в их деревенский быт,

И не волнение, а только эхо

Волнения в их голосах звучит.

Все так.

Но самолет был ими сбит

Над их домами,

И четыре года

В нелетную

и в летную

погоду

Тот самолет над ними не летит...

8

...Я не видал жены семнадцать лет.

Летают люди даже через полюс,

Но нам с женой

не продадут билет

На пароход,

на самолет,

на поезд.

Мы, как ножом,

разрезаны рекой

И, с двух сторон

дойдя до переправы,

Соединиться не имеем права.

Семнадцать лет -

как есть закон такой!

Дочь родилась там,

без меня.

Жена состарилась там,

без меня.

Сын стал солдатом

без меня.

Все без меня там.

Все без меня...

Где я живу?

Я в Костроме живу,

Моя жена - под Курском.

Дети - с нею.

Нет, я не лгу!

Как я вам лгать посмею!

Я даже эту реку назову!

Река - Ока!

Уже семнадцать лет,

Как вдоль нее проложена граница,

И чтобы мне с семьей соединиться,

Через нее - билетов нет

и нет.

Проезд закрыт по карте

вниз и вверх.

И я, не в силах совладать с тоскою,

Живу в России,

русский человек,

Как надвое разрубленный

Окою.

Я многое забыть себе велел,

Но та река

никак не забывается.

Семнадцатая параллель -

Стихотворенье называется...

9

Напоминает море - море.

Напоминают горы - горы.

Напоминает горе - горе;

Одно - другое.

Чужого горя не бывает,

Кто это подтвердить боится, -

Наверно, или убивает,

Или готовится в убийцы...

 

1963

 

Генерал

 

Памяти Мате Залки

В горах этой ночью прохладно.

В разведке намаявшись днем,

Он греет холодные руки

Над желтым походным огнем.

В кофейнике кофе клокочет,

Солдаты усталые спят.

Над ним арагонские лавры

Тяжелой листвой шелестят.

И кажется вдруг генералу,

Что это зеленой листвой

Родные венгерские липы

Шумят над его головой.

Давно уж он в Венгрии не был -

С тех пор, как попал на войну,

С тех пор, как он стал коммунистом

В далеком сибирском плену.

Он знал уже грохот тачанок

И дважды был ранен, когда

На запад, к горящей отчизне,

Мадьяр повезли поезда.

Зачем в Будапешт он вернулся?

Чтоб драться за каждую пядь,

Чтоб плакать, чтоб, стиснувши зубы,

Бежать за границу опять?

Он этот приезд не считает,

Он помнит все эти года,

Что должен задолго до смерти

Вернуться домой навсегда.

С тех пор он повсюду воюет:

Он в Гамбурге был под огнем,

В Чапее о нем говорили,

В Хараме слыхали о нем.

Давно уж он в Венгрии не был,

Но где бы он ни был - над ним

Венгерское синее небо,

Венгерская почва под ним.

Венгерское красное знамя

Его освящает в бою.

И где б он ни бился - он всюду

За Венгрию бьется свою.

Недавно в Москве говорили,

Я слышал от многих, что он

Осколком немецкой гранаты

В бою под Уэской сражен.

Но я никому не поверю:

Он должен еще воевать,

Он должен в своем Будапеште

До смерти еще побывать.

Пока еще в небе испанском

Германские птицы видны,

Не верьте: ни письма, ни слухи

О смерти его неверны.

Он жив. Он сейчас под Уэской.

Солдаты усталые спят.

Над ним арагонские лавры

Тяжелой листвой шелестят.

И кажется вдруг генералу,

Что это зеленой листвой

Родные венгерские липы

Шумят над его головой.

 

1937

 

Да, мы живем, не забывая...

 

Да, мы живем, не забывая,

Что просто не пришел черед,

Что смерть, как чаша круговая,

Наш стол обходит круглый год.

Не потому тебя прощаю,

Что не умею помнить зла,

А потому, что круговая

Ко мне все ближе вдоль стола.

 

1945

 

Далеко на Востоке

 

Я там не был зимой.

Но я знаю: с утра

ветер бьет о замерзшую воду.

Снега нет и в помине.

Ветра. Ветра.

Адовая погода.

В эту продрогшую землю

в мелких порошинках инея,

словно их тронула проседь,

вдавлены танков следы.

Они, как тульская сталь, холодные, синие,

ползут

на Восток,

на Восток

от замерзшей воды.

А над ними,

над ущельем, где разбитые грузовики

вверх колесами спят,

дожидаясь своих мертвых шоферов,

где торчат из-под льда железные лепестки

изорванных взрывом моторов,

над ущельем, которое

между нами

и ими,

как рваная рана,

встал высокий откос,

острый, как нос корабля.

Он стоит,

глядя прямо в лицо

желтым, острым, как пики, отрогам Хингана.

Нет, она не кругла здесь,

эта -

политая кровью земля.

И над ней

высоко,

на откосе,

как гнездо орлов,

наше братское кладбище

в горной дымке мороза.

Что скрывать,

деревянные доски

и несколько слов

слишком многим

здесь заменили

пролитые матерью слезы,

но мне кажется -

тут похоронен только один,

он был русый парень с голубыми глазами,

он погиб,

не дожив до первых седин,

до славы,

которая не за горами.

Он летчиком был.

А впрочем, не так:

он был сапером,

он мост наводил под обстрелом.

Нет, он не был сапером.

В одной из атак

он майора

от пули

прикрыл своим телом.

Нет, неправда!

Тогда он выжил, на счастье.

Он в пехоте и не был.

Скорее всего,

говорят, он был из танковой части,

потом ей дали имя его.

Много слухов идет о его кончине:

говорят,

что, от смерти за два шага,

на своей курносой горящей машине

он, и рушась,

еще протаранил врага.

Говорят, он, в сплющенном танке зажатый,

перед смертью успел обожженным ртом

объяснить экипажу,

как можно последней гранатой

подорваться втроем,

чтоб врагу не достаться живьем.

Говорят,

что, когда его ранили в ногу,

недвижим,

окружен,

далеко от своих,

он, взмахнув над собой пулеметной треногой,

уложил перед смертью последних троих.

Много слухов идет о его кончине.

Верно, был он героем, если столько о нем говорят:

как в их полк мать из дому, рыдая, писала о сыне,

как его гимнастерку надевал его младший брат.

Говорят,

его имя

дают городам

и рекам.

То жестоко,

то нежно

имя это звучит,

потому что в бою был он очень крутым человеком,

но к друзьям и к любимым по-детски был сердцем открыт.

Так был волосом рус он,

а глаза голубые,

так любим он везде был, где довелось ему жить,

что все девушки плакали,

даже чужие,

и все парни клялись за него отомстить.

Он лежит под землей на границе.

Но он сам - как граница.

Он лежит на орлином утесе.

Но он сам - как орлиный утес.

Он описан на книжных страницах,

но он сам - как живая страница.

Он убит.

Но довольно,

не плачьте -

он не хотел слез.

Он хотел,

чтобы, с глаз их рукавом сдирая,

шли вперед,

скупыми словами

написав о смерти жене.

Это он окровавленным пальцем,

заживо в танке сгорая,

«Большевики не сдаются»

нацарапал на дымной броне.

о живых

Но довольно о мертвых.

Мы живы,

мы победили.

Он был героем,

но все-таки -

лишь одним из многих других.

Говорят, при жизни в друзьях его

сходство с ним находили,

а если так,

значит, стоит

поговорить и о них.

Майор, который командовал танковыми частями

в сраженье у плоскогорья Баин-Цаган,

сейчас в Москве,

на Тверской,

с женщиной и друзьями

сидит за стеклянным столиком

и пьет коньяк и нарзан.

А трудно было представить себе

это кафе на площади,

стеклянный столик,

друзей,

шипучую воду со льдом,

когда за треснувшим триплексом

метались баргутские лошади

и прямо под танк бросался смертник с бамбуковым шестом.

Вода...

В ней мелкие пузырьки.

Дайте льду еще!

Похолодней!

А тогда - хотя бы пригоршню

болотной,

в грязи,

в иле!

От жары шипела броня.

Он слыхал, как сверху по ней

гремит бутылка с горящим бензином,

сейчас соскользнет.

Или...

Что или?

Ночная Тверская тихо шуршит в огне..,

Поворот рычага - соскользнула!

Ты сидишь за столом, с друзьями.

А сосед не успел. Ты недавно ездил в Пензу к его жене,

отвозил ей часы и письма с обугленными краями.

За столом в кафе сидит человек с пятью орденами:

большие монгольские звезды

и Золотая Звезда.

Люди его провожают внимательными глазами,

они его где-то видели,

но не помнят,

где и когда.

Может быть, на первой странице «Правды»?

Может быть, на параде?

А может быть, просто с юности откуда-то им знаком?

Нет, еще раньше,

в детстве, списывали с тетрадей;

нет, еще раньше,

мальчишками, за яблоками, тайком...

А если бы

он

и другие

тогда, при Баин-Цагане,

тот страшный километр,

замешкавшись,

на минуту позднее прошли,

сейчас был бы только снег,

только фанерные звезды на монгольском кургане,

только молчание ничего обратно не отдающей земли.

По-разному смотрят люди в лицо солдату:

для иных,

кто видал его

только здесь, в Москве, за стаканом вина,

он просто счастливец,

который

где-то,

когда-то

сделал что-то такое,

за что дают ордена.

Вот он сидит, довольный, увенчанный,

он видел смерть,

и она видала его.

Но ему повезло,

он сидит за столом с друзьями,

с влюбленной женщиной,

посмотрите в лицо ему - как ему хорошо и тепло!

Да! Ему хорошо.

Но я бы дорого дал, чтоб они

увидали его лицо не сейчас,

а когда он вылезал из своей машины,

не из этой,

которая там, у подъезда,

а из той,

где нет сантиметра брони

без царапин от пуль,

без швов от взорвавшейся мины.

Вот тогда пускай бы они посмотрели в лицо ему:

оно было усталым,

как после тяжелой работы,

оно было черным,

в пыли и в дыму,

в соленых пятнах

присохшего пота.

И таким

усталым и страшным

оно было тридцать семь раз

и не раз еще будет -

«если завтра война»,

как в песнях поется.

Надо было лицо его видеть

тогда,

а не сейчас,

Надо о славе судить,

только зная,

как она достается.

О МИРАЖАХ

Бригада шла по барханам,

От самого Ундурхана

был только зной и песок,

только зной и песок,

песок

сквозь броню и чехлы.

Приходилось мокрыми тряпками затыкать кобуру нагана,

как детей,

пеленать крест-накрест орудийные стволы.

Но глаза -

их не забинтуешь,

они были красными до ожога,

хотелось их разодрать ногтями,

чтоб вынуть песок из-под век.

Он будет сыпаться долго-долго,

как в песочных часах.

В глазах его так много,

что можно,

высыпав весь,

сделать

песчаные берега для нескольких рек,

а всю воду выпить.

Или нет,

оставить немного на дне,

чтоб потом,

на обратном пути,

хоть горстку, глоточек...

Майор просыпается от ожога -

он прижался щекой к броне, -

шестьдесят градусов Цельсия.

В небе несколько точек.

Это орлы ушли вверх от жары.

В броневом зеленом стекле

через цепи низких барханов, переваливаясь, как утки,

под абсолютно красным солнцем,

по абсолютно желтой земле

абсолютно черные танки

идут уже третьи сутки.

Все цвета давно исчезли.

Остались только три:

желтое...

красное...

черное... -

цвет жары,

цвет крови,

цвет стали.

Майор вылезает на башню.

Он слышит, как там, внутри,

хрипло кашляют люди.

Они чертовски устали,

надо будет сесть самому,

а их

наверх, сюда.

Но сначала,

сначала,

черт возьми, как красиво:

как это ни странно - с башни видна вода,

настоящая

вдруг, голубая,

а над ней - ивы.

Да, ивы,

нагнулись, как дома на Оке.

Но только они почему-то красного цвета.

И, только что голубая.

вода в реке

начинает краснеть,

краснеть,

как лес на исходе лета.

- Эй, погодите!

Кто поджег воду? -

А ивы гнутся так низко,

так плоско,

что вот они уже как тростник,

как трава.

Заливные луга...

Но сейчас же острой полоской,

как косой, вдоль всего горизонта подрезает их синева.

И луга уплывают в иссиня-черное небо,

а вместо них прямо в землю сверху втыкается лес,

острый, сосновый.

Давно он в таком не был...

Сейчас бы туда,

под сосну,

в холод.

Скорей, пока не исчез!

Скорей, дайте двухверстку!

Я нанесу - тут лес и река,

тут лес и река,

а топографы и забыли!

- Что, товарищ майор?

- Нет, ничего. -

Опять одни облака

желтой, как шар, туго скатанной пыли.

И еще молоко солончаковых озер,

соль,

соль,

соль,

остальное - мираж,

ничего нету.

Он, как все, сначала не верил в эти цепи тающих гор,

в этот пар над мнимой водой,

в эти речные расцветы.

Но все, чего не хватало в этой пустыне,

сводя нас с ума,

катилось перед глазами:

вода

и деревья,

деревья,

деревья

с густыми,

с очень густыми,

с такими густыми, как хочется,

ветвями,

ветвями,

ветвями.

- Денисов, на башню!

- Да, товарищ майор.

- Смотри!

Видишь реку?

- Нет, не вижу. -

И правда - пропала, одна просинь.

До Баин-Цагана осталось семьдесят три,

семьдесят два,

семьдесят,

шестьдесят восемь.

Кого-то хватил удар.

За бугром, в стороне

экипаж ему наспех роет могилу.

Земля пересохла,

она не желает,

по ней, как по броне,

с лязгом скользят лопаты.

Она мертвых берет через силу.

А живым -

им некогда,

им надо в танк сесть,

молча сдернуть шлемы

и ехать.

Им нет времени на слова.

До Баин-Цагана осталось шестьдесят шесть,

шестьдесят пять,

шестьдесят три,

шестьдесят два.

ОБ УТРЕ ПЕРЕД БОЕМ

Новобранца приводят в роту отец и мать.

Они благовоспитанно улыбаются,

старые, грустные люди.

Не улыбнуться - невежливо,

даже если заранее знать,

что он завтра будет зарыт в песок

с простреленной грудью.

Их сын,

матрос с краболова,

большой, молчаливый,

смотрит в лицо отцу

и не верит

его улыбающимся губам.

- Господин поручик,

мы благословляем этот счастливый

день,

когда он переходит

от нас

к вам.

Поручик завтра рядом с их сыном,

не сгибаясь,

пойдет через море огня.

Он не будет беречь

ни себя,

ни его.

Но сейчас, по обычаю,

он говорит:

- Отныне я ему мать и отец.

Отныне он у меня

самый нежно хранимый сын в моей роте. -

И тоже улыбается из приличия.

Все четверо улыбаются...

Где же эта улыбка?

Песок.

Новобранец, зарывшись, лежит в цепи.

Еще бы воды глоток.

Еще бы неба кусок.

Еще бы минуту не слышать, как танки ползут по степи.

Он держит в руке шест с привязанной миной.

Легкий и крепкий шест из бамбука.

Бамбуковый шест

в двадцать локтей -

он ведь все-таки очень длинный,

не правда ли - двадцать локтей

и еще длинней

на целую руку.

Двадцать локтей и еще рука,

когда мина взорвется - это все-таки очень много.

Он храбр,

но все-таки исподтишка

он же может мечтать,

чтобы ранило только

в руку

или в ногу.

Фляга стоит рядом с ним на песке,

но он не пьет.

Галеты лежат в заплечном мешке,

но он не ест.

В заранее вытянутой

как можно дальше,

как можно дальше руке,

окаменев от ужаса,

он держит бамбуковый шест.

Генерал, получивший поручика на русско-японской войне,

ровно в час прибудет со штабом

к вершине горы,

ему разбивают палатку на теневой стороне,

из двойного белого шелка,

непроницаемого для жары.

Господин поручик, тот самый, который отныне

новобранцу заменяет мать и отца,

опершись на меч,

стоит у палатки,

смотрит вдаль на пустыню

и отстраняет солнце веером от лица.

На белом рисовом веере

нарисован багровый круг,

написаны тушью солдатские изречения.

Когда ротный флажок падает из ослабевших рук,

веер

приобретает особенное значение.

В журнале, который читает поручик,

нарисован храбрый отряд:

солдаты идут в атаку,

обгоняя друг друга,

поручик с рукой на перевязи

бежит впереди солдат,

как флаг,

поднимая веер,

белый,

с багровым кругом.

Это было под Порт-Артуром, еще на прошлой войне,

отец господина поручика

получил за подвиг награду.

И поручик мечтает,

как сам он

в красном, закатном огне

пойдет в атаку

с веером

впереди отряда.

Но новобранец, который лежит в цепи,

у него нет сорока поколений предков

с гербом

и двумя мечами...

Он не учился в кадетской школе,

ни в книгах,

ни здесь, в степи,

слава военной истории

не касалась его лучами.

Он слышит,

всем телом своим припав к земле,

как они идут!

Он слышит

всем страхом своим,

что они близко,

что они тут!

А там,

сзади,

еще не верят.

Там знают старый устав:

танки идут с пехотой, а у русских нет пехоты,

она еле бредет, устав,

она еще в ста верстах,

она еще в ста верстах,

ей еще два перехода.

О ТОМ, КАК ТАНКИ ИДУТ В АТАКУ

А пехоты и правда не было.

Она утопала в песках,

шла, захлебываясь пылью,

едва дыша.

Летчик, посланный на разведку,

впереди нее

в облаках

летел как оторванная от тела душа.

Он знал:

за десять минут отсюда уже начинался бой.

Проклятье!

Он мог

эти сутки для них

сделать за десять минут.

Если б можно

их всех

на канатах

потянуть вверх, за собой,

поднять,

перенести

и поставить

за сто верст,

там, где их ждут.

Он делал над их головами смертельные номера:

двойной разворот,

штопор,

двойной разворот.

И смертельно усталые люди снизу хрипло кричали «ура».

Они понимали, что он им хочет помочь скоротать переход.

- Что ж, придется одним. -

Майор потушил папиросу о клепку брони.

Комиссар дострочил на планшете последнюю строчку жене.

Начальник штаба молча кивнул:

- Что ж, одни так одни, -

и посмотрел на багровое солнце, плывшее в стороне.

Все посмотрели на солнце.

Открыв верхние люки

на всех,

сколько было,

танках,

сдвинув на лоб очки,

положив на поручни башен черные кожаные руки,

танкисты смотрели на солнце,

катившееся через пески.

Не всем им завтра встретить восход под этими облаками.

Майор поднялся на башню:

- За Родину!

- В бой!

Сигналист крест-накрест взмахнул флажками,

и стальные люки с грохотом захлопнулись над головой.

В броневом стекле вниз и вверх метались холмы.

Не было больше ни неба,

ни солнца,

только узкий кусок

земли, в которую надо стрелять,

только они

и мы.

Только мы

и они,

которых надо вдавить в этот песок.

- За Родину -

значит за наше право

раз и навсегда

быть равными перед жизнью и смертью,

если нужно - в этих песках.

За мою мать,

которая никогда

не будет плакать, прося за сына,

у чужеземца в ногах.

- За Родину -

значит за наши русские в липах и тополях города,

где ты бегал мальчишкой,

где, если ты стоишь того,

будет памятник твой.

За любимую женщину,

которая так горда,

что плюнет в лицо тебе, если ты трусом вернешься домой.

Облитая бензином, кругом горела трава,

майор, задыхаясь от дыма, вытер глаза черным платком,

крикнул:

- Вперед, за Родину!

Стрелок не расслышал слова,

но по губам угадал

и, стреляя,

повторил их беззвучным ртом.

Снаряд ворвался в самую башню.

На мгновение глухота,

как будто страшно ударили в ухо

Стараясь содрать тишину,

майор провел по лицу ладонью.

Ладонь была залита,

стрелок привалился к его плечу,

как будто клонило ко сну.

Майор рванул рукоять.

Пулемет замолк.

Замок

у орудья разодран в куски.

Но танк еще шел!

Танк еще шел!

Танк еще мог...

Еще сквозь пробоину плыло небо

и летели пески.

И вдруг застрял

и опять рванулся страшным рывком.

- Денисов! -

Водитель молчал.

- Денисов! -

Молчал.

- Денис... -

Майор качнулся вправо и влево в обнимку с мертвым стрелком

и, оторвав ослепшие пальцы,

пролез вниз.

Водитель

сидел, как всегда, - руки на рычагах.

Посмертным усильем воли он выжал передний ход,

Исполняя

его последнее

желанье,

в мертвых зрачках

земля, как при жизни, еще летела вперед.

Похоронный марш,

слава,

вечная память -

это все потом.

А пока на мокром от крови кресле тесно сидеть вдвоем.

Майор отодвинул мертвого,

повернул лицом к броне

и, дотянувшись до рычагов,

прижался к его спине...

Семь танков уже горело.

Справа,

слева

и сзади

были воткнуты в небо столбы дыма.

Но согласно приказу

оставшиеся в живых

шли, не глядя,

шли мимо,

мимо праха товарищей,

мимо горящих могил,

недописанных писем,

недожитых жизней.

Перед смертью каждый из них попросил

только горсть воды себе

и победы в бою отчизне.

Есть у танкистов команда:

«Делай, как я!»

Смерть не может прервать ее исполненья.

Заместитель умершего

повторяет:

- Делай, как я! -

Умирает,

и его заместитель

ведет батальон в наступление.

Экипаж твой убит.

Но еще далеко до отбоя,

и соседи не знают, что мертвым не прикажешь стрелять.

Если ты повернешь,

вдруг они повернут за тобою,

вечность,

тридцать секунд

потеряв, чтоб понять.

Да!

Но ты еще жив.

И разодранный,

страшный,

молчащий,

танк майора прорвался к реке.

Да, пускай не стрелять,

только б в землю их вмять,

только б чаще

догонять их машины,

оставляя

за собой

скорлупу на песке.

Майор срывает флягу с ремня.

Воды больше нет.

Ну и черт с ней!

Он сжимает сожженный рот.

В эту минуту победы

больше нет

ни тебя,

ни меня,

ни жажды,

ни смерти,

ничего,

кроме - вперед!

О ВЕЧЕРЕ ПОСЛЕ БОЯ

Вечер.

Как далеко позади

это поле сраженья,

и слезы

упоенья победой,

и последнего залпа дымок,

перевернутых пушек колеса,

бегство

тех, кто успел,

и могилы

тех, кто не смог.

Обломок ротной трубы, не успевшей подать сигнал,

бутылки из-под сакэ,

солдатские ложки,

рядом с телом хозяина вдавленный в землю журнал,

где на залитой кровью обложке,

как ни странно,

по-прежнему

нарисован храбрый отряд:

солдаты идут в атаку,

обгоняя друг друга,

поручик с рукой на перевязи

бежит впереди солдат,

как флаг, поднимая веер,

белый,

с багровым кругом.

После боя курили, сняв шлемы.

Под головой

был монгольский,

зеленый

с красным

и черным

закат.

Был короткий отдых.

И завтра опять бой,

как вчера,

и позавчера,

и месяц назад.

Но они говорили совсем не об этом.

Чего ради

повторять

то, что известно,

то, что опять начнется завтра с утра.

Они говорили о доме,

о маме,

о какой-то Наде,

говорили так, как будто они оттуда только вчера.

Нет, неправда,

к смерти привыкнуть нельзя.

Но это еще не значит

видеть ее во сне по ночам,

думать о ней, открывая утром глаза,

говорить о ней, поднося котелок к губам.

И когда солдаты,

которым завтра в бой,

говорят не о торжестве идей,

а, грустя, вспоминают о доме,

о матери,

о родных,

то это тревожит только маленьких чернильных людей,

верящих громким словам,

но не верящих сердцу,

которого

нет у них самих.

Но командир роты,

который был с нами вчера в бою

и пойдет с нами завтра,

садится рядом,

и, греясь одним огнем,

слушает нашу жизнь,

и рассказывает свою,

и не боится вспомнить

милую женщину и опустевший дом.

Его не тревожит наша память о доме,

о любви,

об уюте комнат.

Если б не было этого,

где ж тогда наши сердца?

Из того,

кто ничего не любит

и ничего не помнит,

можно сделать самоубийцу,

но нельзя сделать бойца.

Я люблю землю в холодных рассветах,

в ночных огнях,

все места, в которых я еще никогда не жил.

Если б мне оторвало ноги,

я бы на костылях,

все равно,

обошел бы все, что решил.

Я люблю славу,

которая по праву приходит к нам.

С ночами без сна,

с усталостью до глухоты.

Равнодушную к именам,

жестокую по временам,

но приходящую неизменно,

если сам не изменишь ты.

Я люблю женщину,

которая стоит того,

чтоб задыхаться от счастья,

когда она со мной,

чтоб задыхаться от горя,

когда она оставляет меня одного,

чтоб не знать

ни позже

ни раньше

никого, кроме нее одной.

Но в минуту, когда

между жизнью для них

и смертью за них

выбирать

приходится только нам самим,

то, как ни бывает жаль умирать,

мы не уступаем этого права другим.

Если ты здоров и силен

и ты уступил это право,

ты не сможешь ходить по земле,

которую защищал другой;

слава,

трясясь над которой ты струсил, -

уже не слава;

женщину,

за которую ты не дрался,

ты не смеешь называть дорогой.

Мы всосали эту жестокую правду с молоком матерей.

Мы все такие,

и этого у нас не отнять.

Мы умеем жертвовать жизнью

только одной

своей.

Но зато эту одну трудно у нас отобрать.

Мы не вспоминаем в эту минуту всех книг, которые мы прочли,

всех истин, которые нам сказали,

мы вспоминаем не всю землю,

а только клочок земли,

не всех людей,

а женщину на вокзале.

Но за этим,

ширясь,

не зная преград,

встает Родина,

сложенная из этих клочков земли,

встает народ,

составленный

из друзей, которые провожали нас, солдат,

плывут облака, под которыми мы росли.

А в бою есть только танки, идущие напролом.

Есть только красный флаг над желтым песком.

Что они не сметут,

то он подожжет.

Они дойдут до реки

и пройдут эту реку вброд,

и пески за рекой,

и горы, которые за песками,

и еще пески,

и еще горы,

и море, которое за горами,

они обогнут всю землю железной дугой,

они обойдут все страны

одну

за другой,

они обойдут их все,

ломая

жалкую бестолочь пограничных столбов,

и, почернев в походах,

они выйдут в другое столетье

на площади

неизвестных нам городов,

только там наконец они встанут на отдых.

Будет солнечный день.

Незнакомый нам завтрашний век.

Монументом из бронзы

на площадях

они встанут рядами.

Верхний люк

приподнимет бронзовый человек,

сигналист просигналит бронзовыми флажками,

и на всех,

сколько будет их,

танках,

открыв верхние люки,

подчиняясь приказу бронзового флажка,

положив на поручни башен бронзовые руки,

они будут смотреть на солнце,

катящееся через века.

Революция!

Наши дела озарены твоим светом,

мы готовы пожертвовать для тебя

жизнью,

домом,

теплом.

Встать!

когда говорят об этом,

ради чего мы живем

и, если надо,

умрем!

 

1939

Монголия - Москва

 

Далекому другу

 

И этот год ты встретишь без меня.

Когда б понять ты до конца сумела,

Когда бы знала ты, как я люблю тебя,

Ко мне бы ты на крыльях долетела.

Отныне были б мы вдвоем везде,

Метель твоим бы голосом мне пела,

И отраженьем в ледяной воде

Твое лицо бы на меня смотрело.

Когда бы знала ты, как я тебя люблю,

Ты б надо мной всю ночь, до пробуждены!,

Стояла тут, в землянке, где я сплю,

Одну себя пуская в сновиденья.

Когда б одною силою любви

Мог наши души поселить я рядом,

Твоей душе сказать: приди, живи,

Бесплотна будь, будь недоступна взглядам,

Но ни на шаг не покидай меня,

Лишь мне понятным будь напоминаньем:

В костре - неясным трепетом огня,

В метели - снега голубым порханьем.

Незримая, смотри, как я пишу

Листки своих ночных нелепых писем,

Как я слова беспомощно ищу,

Как нестерпимо я от них зависим.

Я здесь ни с кем тоской делиться не хочу,

Свое ты редко здесь услышишь имя.

Но если я молчу - я о тебе молчу,

И воздух населен весь лицами твоими.

Они кругом меня, куда ни кинусь я,

Все ты в мои глаза глядишь неутомимо.

Да, ты бы поняла, как я люблю тебя,

Когда б хоть день со мной тут прожила незримо.

.....................................................

Но ты и этот год встречаешь без меня...

 

1943

 

 

Дежурка

 

Летчики - как летчики,

Свои ребята.

В дежурке - на точке

Крыша в три наката.

Сбиты нары новые, -

Знакомый быт, -

Только не сосновые -

Из пальмы сбиты.

Те же перегрузки,

Те же МИГи.

Только не по-русски

Читают книги.

Только вместо хлеба

Рис рубают.

Другое небо,

Война - другая.

А если - та же?

И - все за то же?

Льет трехэтажный

Вьетнамский дождик.

Сидят ребята,

Ждут ракеты,

Как мы когда-то

В России где-то

 

1962

 

День рождения

 

Поздравляю тебя с днем рожденья, –

Говорю, как с ребенком:

Пусть дыханье твое и пенье

Будет чистым и звонким.

 

Чтобы были тебе не метели

Злой купелью,

А чтоб вечно грачи летели

Над капелью.

 

Всё еще впереди – обаянье

Первых книжек,

И выстукивание на рояле

«Чижик–пыжик».

 

Бесконечные перемены

Тьмы и света,

И далеко, но непременно

Я там где–то.

 

Поздравляю тебя с днем рожденья, –

Говорю, как с большой,

Со своей единственной тенью

И второю душой:

 

Поздравляю тебя с сединой,

С первой прядью, что я замечаю,

Даже если я сам ей виной,

Все равно поздравляю.

 

Поздравляю со снегом большим

До окон, с тишиною

И со старым знакомым твоим,

Что тут в доме с тобою.

 

Сыплет, сыплет метель, как вчера,

На дорогу,

И ни следа с утра

Нет к порогу.

 

Наконец мы с тобою вдвоем

В этой вьюге,

У огня мы молча поем

Друг о друге.

 

А в огне чудеса:

Там скитаются воспоминанья.

Как моря и леса,

Дров сухое пыланье.

 

Поздравляю тебя с днем рожденья.

Как давно мы знакомы с тобой!

Начинает темнеть, а поленья

Все трещат и все пахнут смолой.

 

Надо будет послать

За свечою к соседу.

Дай мне руку поцеловать.

Скоро гости приедут.

с днём рождения

 

Деревья

 

У нас была юрта с дырявой крышей,

с поющим в щели сверчком.

Мы сидели в ней в полдень

и пили дымную воду

с консервированным молоком.

Пятую ночь дует ветер с Хингана,

наступают осенние дни...

- Я так давно не видел деревьев!

Расскажи мне, какие они?

- Они очень, очень высокие,

они выше этой травы,

ни один двугорбый верблюд не дотянется

до их шумящей листвы.

- Листва!

Но я сам забыл ее шелест,

скитаясь по этим степям;

большие и маленькие

кусочки зеленого,

прицепленные к ветвям...

Деревья - их не с чем здесь сравнить,

они огромные, как облака,

они зеленые, как монгольский закат,

и шумные, как река.

А если их много,

целая роща,

зеленое море огня,

зеленое утром,

черное ночью,

синее на исходе дня... -

Но, прервав наши речи на полуслове,

грохот

донесся из-за реки,

как будто по очень глубоким ухабам

проехали грузовики.

И сразу на желтом пустом горизонте,

в белой степной пыли,

круглая темно-синяя роща

выросла из-под земли.

Она выросла сразу.

Она выросла молча.

Она выросла как стена -

красивая темно-синяя роща,

синяя дочерна.

Ну что же, смотри на нее, любуйся,

ты забыл здесь шелест листвы...

Но тот, кто давно не видел деревьев,

не повернул головы,

он только поглубже надвинул каску:

- Весь день облака и ветра,

опять эти рощи на горизонте.

Опять бомбежка с утра...

 

1939

 

До утра перед разлукой...

 

До утра перед разлукой

Свадьба снилась мне твоя.

Паперть... Сон, должно быть, в руку:

Ты - невеста. Нищий - я.

Пусть случится все, как снилось,

Только в жизни обещай -

Выходя, мне, сделай милость,

Милостыни не давай.

 

1945

 

Дожди

 

Опять сегодня утром будет

Почтовый самолет в Москву.

Какие-то другие люди

Летят. А я все здесь живу.

Могу тебе сказать, что тут

Все так же холодно и скользко,

Весь день дожди идут, идут,

Как растянувшееся войско.

Все по колено стало в воду,

Весь мир покрыт водой сплошной.

Такой, как будто бог природу

Прислал сюда на водопой.

Мы только полчаса назад

Вернулись с рекогносцировки,

И наши сапоги висят

У печки, сохнут на веревке.

И сам сижу у печки, сохну.

Занятье глупое: с утра

Опять поеду и промокну -

В степи ни одного костра.

Лишь дождь, как будто он привязан

Навеки к конскому хвосту,

Да свист снаряда, сердце разом

Роняющего в пустоту.

А здесь, в халупе нашей, все же

Мы можем сапоги хоть снять,

Погреться, на соломе лежа.

Как видишь - письма написать.

Мое письмо тебе свезут

И позвонят с аэродрома,

И ты в Москве сегодня ж дома

Его прочтешь за пять минут.

Увидеть бы лицо твое,

Когда в разлуке вечерами

Вдруг в кресло старое мое

Влезаешь, как при мне, с ногами.

И, на коленях разложив

Бессильные листочки писем,

Гадаешь: жив или не жив,

Как будто мы от них зависим.

Во-первых, чтоб ты знала: мы

Уж третий день как наступаем,

Железом взрытые холмы

То вновь берем, то оставляем.

Нам в первый день не повезло:

Дождь рухнул с неба, как назло,

Лишь только, кончивши работу,

Замолкли пушки, и пехота

Пошла вперед. А через час

Среди неимоверной, страшной

Воды, увязнувший по башню,

Последний танк отстал от нас.

Есть в неудачном наступленье

Несчастный час, когда оно

Уже остановилось, но

Войска приведены в движенье.

Еще не отменен приказ,

И он с жестоким постоянством

В непроходимое пространство,

Как маятник, толкает нас.

Но разве можно знать отсюда -

Вдруг эти наши три версты,

Две взятых кровью высоты

Нужны за двести верст, где чудо

Прорыва будет завтра в пять,

Где уж в ракетницах ракеты.

Москва запрошена. Ответа

Нет. Надо ждать и наступать.

Все свыклись с этой трудной мыслью:

И штаб, и мрачный генерал,

Который молча крупной рысью

Поля сраженья объезжал.

Мы выехали с ним верхами

По направленью к Джантаре,

Уже синело за холмами,

И дело близилось к заре.

Над Акмонайскою равниной

Шел зимний дождь, и все сильней,

Все было мокро, даже спины

Понуро несших нас коней.

Однообразная картина

Трех верст, что мы прошли вчера,

В грязи ревущие машины,

Рыдающие трактора.

Воронок черные болячки.

Грязь и вода, смерть и вода.

Оборванные провода

И кони в мертвых позах скачки.

На минном поле вперемежку

Тела то вверх, то вниз лицом,

Как будто смерть в орла и решку

Играла с каждым мертвецом.

А те, что при дороге самой,

Вдруг так похожи на детей,

Что, не поверив в смерть, упрямо

Все хочется спросить: «Ты чей?»

Как будто их тут не убили,

А ехали из дома в дом

И уронили и забыли

С дороги подобрать потом.

А дальше мертвые румыны,

Где в бегстве их застиг снаряд,

Как будто их толкнули в спину,

В грязи на корточках сидят.

Среди развалин Джантары,

Вдоль южной глиняной ограды,

Как в кегельбане для игры,

Стоят забытые снаряды.

Но словно все кругом обман,

Когда глаза зажмуришь с горя,

Вдруг солью, рыбой сквозь туман

Нет-нет да и потянет с моря.

И снова грязь из-под копыт,

И слух, уж сотый за неделю,

О ком-то, кто вчера убит,

И чей-то возглас: «Неужели?»

Однако мне пора кончать.

Ну что ж, последние приветы,

Пока фельдъегеря печать

Не запечатала пакеты.

Еще одно. Два дня назад,

Как в детстве, подогнувши ноги,

Лежал в кювете у дороги

И ждал, когда нас отбомбят.

Я, кажется, тебе писал,

Что под бомбежкой, свыкшись с нею,

Теперь лежу там, где упал,

И вверх лицом, чтобы виднее.

Так я лежал и в этот раз.

Грязь, прошлогодняя осока,

И бомбы прямо и высоко,

И, значит, лягут сзади нас.

Я думал о тебе сначала,

Потом привычно о войне,

Что впереди зениток мало,

Застряли где-то в глубине.

Что танки у села Корпеча

Стоят в грязи, а дождь все льет.

Потом я вспомнил нашу встречу

И ссору в прошлый Новый год.

Был глупый день и злые споры,

Но до смешного, как урок,

Я, в чем была причина ссоры,

Пытался вспомнить и не мог.

Как мелочно все было это

Перед лицом большой беды,

Вот этой каторжной воды,

Нас здесь сживающей со света.

Перед лицом того солдата,

Что здесь со мной атаки ждет

И молча мокрый хлеб жует,

Прикрыв полой ствол автомата.

Нет, в эти долгие минуты

Я, глядя в небо, не желал

Ни обойтись с тобою круто,

Ни попрекнуть тем, что я знал.

Ни укорить и ни обидеть,

А, ржавый стебель теребя,

Я просто видеть, видеть, видеть

Хотел тебя, тебя, тебя,

Без ссор, без глупой канители,

Что вспомнить стыдно и смешно.

А бомбы не спеша летели,

Как на замедленном кино...

Все. Даль над серыми полями

С утра затянута дождем,

Бренча тихонько стременами,

Скучают кони под окном.

Сейчас поедем. Коноводы,

Собравшись в кучу у крыльца,

Устало матерят погоду

И курят, курят без конца.

 

1942, Крым

 

Дом в Вязьме

 

Я помню в Вязьме старый дом.

Одну лишь ночь мы жили в нем.

Мы ели то, что бог послал,

И пили, что шофер достал.

Мы уезжали в бой чуть свет.

Кто был в ту ночь, иных уж нет.

Но знаю я, что в смертный час

За тем столом он вспомнил нас.

В ту ночь, готовясь умирать,

Навек забыли мы, как лгать,

Как изменять, как быть скупым,

Как над добром дрожать своим.

Хлеб пополам, кров пополам -

Так жизнь в ту ночь открылась нам.

Я помню в Вязьме старый дом.

В день мира прах его с трудом

Найдем средь выжженных печей

И обгорелых кирпичей,

Но мы складчину соберем

И вновь построим этот дом,

С такой же печкой и столом

И накрест клеенным стеклом.

Чтоб было в доме все точь-в-точь,

Как в ту нам памятную ночь.

И если кто-нибудь из нас

Рубашку другу не отдаст,

Хлеб не поделит пополам,

Солжет, или изменит нам,

Иль, находясь в чинах больших,

Друзей забудет фронтовых, -

Мы суд солдатский соберем

И в этот дом его сошлем.

Пусть посидит один в дому,

Как будто утром в бой ему,

Как будто, если лжет сейчас,

Он, может, лжет в последний раз,

Как будто хлеба не дает

Тому, кто к вечеру умрет,

И палец подает тому,

Кто завтра жизнь спасет ему.

Пусть вместо нас лишь горький стыд

Ночь за столом с ним просидит.

Мы, встретясь, по его глазам

Прочтем: он был иль не был там.

Коль не был, - значит, неспроста,

Коль не был - совесть нечиста.

Но если был, мы ничего

Не спросим больше у него.

Он вновь по гроб нам будет мил,

Пусть честно скажет: - Я там был.

 

1943

 

Дом друзей

 

Дом друзей, куда можно зайти безо всякого,

Где и с горя и с радости ты ночевал,

Где всегда приютят и всегда одинаково,

Под шумок, чем найдут, угостят наповал.

Где тебе самому руку стиснут до хруста,

А подарок твой в угол засунут, как хлам;

Где бывает и густо, бывает и пусто,

Чего нет - того нет, а что есть - пополам.

Дом друзей, где удач твоих вовсе не ценят

И где счет неудачам твоим не ведут;

Где, пока не изменишься сам, - не изменят,

Что бы ни было - бровью не поведут!

Где, пока не расскажешь, допросов не будет,

Но попросишь суда - прям, как штык, будет суд;

Где за дерзость - простят, а за трусость - засудят,

И того, чтобы нос задирал, не снесут!

Дом друзей - в нем свои есть заботы, потери -

Он в войну и с вдовством и с сиротством знаком,

Но в нем горю чужому открыты все двери,

А свое, молчаливое, - век под замком.

Сколько раз в твоей жизни при непогоде

Он тебя пригревал - этот дом, сколько раз

Он бывал на житейском большом переходе

Как энзэ - как неприкосновенный запас!

Дом друзей! Чем ему отплатить за щедроты?

Всей любовью своей или памятью всей?

Или проще - чтоб не был в долгу у него ты,

Сделать собственный дом тоже домом друзей?

Я хотел посвятить это стихотворенье

Той семье, что сейчас у меня на устах,

Но боюсь, - там рассердятся за посвященье,

А узнать себя - верно, узнают и так!

 

1951

 

 

Друг-приятель

 

Едва ошибся человек,

Как сразу - им в привычку -

Уж тянут, тянут руки вверх

Его друзья. - в кавычках.

Один - чтоб первым осудить

На первом же собрании,

Другой - чтоб всех предупредить,

Что он все знал заранее...

Что говорить об этих двух?

Из сердца сделай вычерк!

Но вот сидит твой третий друг -

Как будто без кавычек.

Он и сегодня, как вчера,

Рубашкою поделится,

Проутешает до утра:

Что все это безделица

И скоро перемелется...

С тобой душой не покривит:

Что можно, да и нужно

Тебе за грех твой дать на вид,

А больше не положено!

А больше не заслужено!

Но, не потупивши глаза

И медный голос выковав,

Его подаст он все же - за

Тот самый строгий выговор,

Что хоть и не положен

И все тому подобное...

Но раз уже предложен,

То против - неудобно!

Потом с собрания к нему

Зайдешь - затащит силой,

Чтоб объясниться, что к чему.

Что не тебе, брат, одному,

А и ему, а и ему -

Да-да! - не просто было!

Что он тебя всегда любил,

И все об этом знают;

Случалось, вместе водку пил,

И это тоже знают;

Вдобавок вы с ним земляки,

И нету человека,

Чтобы не знал, как вы близки

С ним чуть не четверть века.

В твою защиту выступить -

Как напоказ все выставить!

Вдруг раздались бы реплики:

Мол, время зря не тратили,

Мол, уж не слишком крепко ли

Спаялись вы, приятели?

Кому же это

нужно-то!

Ведь было б только хуже - да?

А так -

ну что ж, ну строго,

Ну перегнули малость,

За выговор, ей-богу,

Рука не подымалась!

- А все же поднял? - Поднял.

Так это ведь - сегодня,

Но есть еще райком,

горком,

Поговорят,

протрут с песком,

Дадут на вид, пожалуй,

А выговор - обжалуй!

И я, как вызовут, скажу,

Что в этом отношении

Я слишком строгим нахожу

Первичное решение.

Дерись, обжалуй!

А пока,

Коль доведется туго,

Вот, брат, тебе моя рука,

А если надо - угол,

Бывает, брат, и хуже,

Давай садись за ужин,

Беда - бедой,

еда - едой!

И смотришь на него, как он

Все ходит, суетится,

И добрый он,

И славный он,

И чуть собой гордится,

Накормит и напоит,

Спать у себя положит...

А большего не стоит

И спрашивать, быть может?

Но вдруг

совсем простой

вопрос:

«Постой, постой,

что он тут нес?

И почему же, собственно,

Не мог он на собрании

Сказать о мненье собственном

Перед голосованием?

Что вы не просто с ним дружки,

Что вы врагов с ним били,

Что в жизни не одни вершки -

И труд и бой делили;

Что не слепою верою -

В делах дурной попутчицей, -

Что всею жизни мерою

Он за тебя поручится!»

Его ты вправе упрекнуть,

Хоть люди есть и хуже...

Все дело в том,

как тут взглянуть:

Пошире?

Иль поуже?

Поуже - что ж, все ничего,

Он парень неплохой,

Не требуй лишнего с него -

Спасибо, что такой.

Пошире взгляд жесток, увы, -

С ним не были друзьями вы!

Тех двух, с кого я начал речь,

Их просто от себя отсечь.

Но с этим третьим - сложно,

Заколебаться можно...

Чтоб эти вытравить черты,

Пора в лицо смотреть им -

Случается,

что я и ты

Бываем этим -

третьим...

 

1954

 

* * *

 

«Дружба – дружбой, а служба – службой» –

Поговорка–то золотая,

Да бывает так, что без нужды

Изо рта она вылетает.

 

Чуть ругнут тебя на все корки,

Гром – за дело ль, без дела ль – грянет,

Под удобную поговорку,

Как под крышу, спрячутся дряни.

 

Как под зонтиком в непогоду,

Будут ждать под ней хоть полгода,

С бывшим другом играя в прятки,

Пока вновь не будешь «в порядке».

 

Упрекнешь их – ответят тут же:

«Дружба – дружбой, а служба – службой».

Срам прикроют листиком шутки

И пойдут, встряхнувшись, как утки.

 

Снова – ты им за дорогого,

Снова – помнят дорогу к дому,

Долго ль, коротко ль?– До другого

Им послышавшегося грома.

 

Не в одной лишь дружбе накладны

Эти маленькие иуды;

Что дружить не умеют – ладно,

Да ведь служат–то тоже худо!

 

1954

 

* * *

 

Если Бог нас своим могуществом

После смерти отправит в рай,

Что мне делать с земным имуществом,

Если скажет он: выбирай?

 

Мне не надо в раю тоскующей,

Чтоб покорно за мною шла,

Я бы взял с собой в рай такую же,

Что на грешной земле жила, –

 

Злую, ветреную, колючую,

Хоть ненадолго, да мою!

Ту, что нас на земле помучила

И не даст нам скучать в раю.

 

В рай, наверно, таких отчаянных

Мало кто приведёт с собой,

Будут праведники нечаянно

Там подглядывать за тобой.

 

Взял бы в рай с собой расстояния,

Чтобы мучиться от разлук,

Чтобы помнить при расставании

Боль сведённых на шее рук.

 

Взял бы в рай с собой все опасности,

Чтоб вернее меня ждала,

Чтобы глаз своих синей ясности

Дома трусу не отдала.

 

Взял бы в рай с собой друга верного,

Чтобы было с кем пировать,

И врага, чтоб в минуту скверную

По-земному с ним враждовать.

 

Ни любви, ни тоски, ни жалости,

Даже курского соловья,

Никакой самой малой малости

На земле бы не бросил я.

 

Даже смерть, если б было мыслимо,

Я б на землю не отпустил,

Всё, что к нам на земле причислено,

В рай с собою бы захватил.

 

И, за эти земные корысти

Удивлённо меня кляня,

Я уверен, что Бог бы вскорости

Вновь на землю столкнул меня.

 

1941

 

Если дорог тебе твой дом...

 

Если дорог тебе твой дом,

Где ты русским выкормлен был,

Под бревенчатым потолком

Где ты, в люльке качаясь, плыл;

Если дороги в доме том

Тебе стены, печь и углы,

Дедом, прадедом и отцом

В нем исхоженные полы;

Если мил тебе бедный сад

С майским цветом, с жужжаньем пчел

И под липой сто лет назад

В землю вкопанный дедом стол;

Если ты не хочешь, чтоб пол

В твоем доме фашист топтал,

Чтоб он сел за дедовский стол

И деревья в саду сломал...

Если мать тебе дорога -

Тебя выкормившая грудь,

Где давно уже нет молока,

Только можно щекой прильнуть;

Если вынести нету сил,

Чтоб фашист, к ней постоем став,

По щекам морщинистым бил,

Косы на руку намотав;

Чтобы те же руки ее,

Что несли тебя в колыбель,

Мыли гаду его белье

И стелили ему постель...

Если ты отца не забыл,

Что качал тебя на руках,

Что хорошим солдатом был

И пропал в карпатских снегах,

Что погиб за Волгу, за Дон,

За отчизны твоей судьбу;

Если ты не хочешь, чтоб он

Перевертывался в гробу,

Чтоб солдатский портрет в крестах

Взял фашист и на пол сорвал

И у матери на глазах

На лицо ему наступал...

Если ты не хочешь отдать

Ту, с которой вдвоем ходил,

Ту, что долго поцеловать

Ты не смел, - так ее любил, -

Чтоб фашисты ее живьем

Взяли силой, зажав в углу,

И распяли ее втроем,

Обнаженную, на полу;

Чтоб досталось трем этим псам

В стонах, в ненависти, в крови

Все, что свято берег ты сам

Всею силой мужской любви...

Если ты фашисту с ружьем

Не желаешь навек отдать

Дом, где жил ты, жену и мать,

Все, что родиной мы зовем, -

Знай: никто ее не спасет,

Если ты ее не спасешь;

Знай: никто его не убьет,

Если ты его не убьешь.

И пока его не убил,

Помолчи о своей любви,

Край, где рос ты, и дом, где жил,

Своей родиной не зови.

Пусть фашиста убил твой брат,

Пусть фашиста убил сосед. -

Это брат и сосед твой мстят,

А тебе оправданья нет.

За чужой спиной не сидят,

Из чужой винтовки не мстят,

Раз фашиста убил твой брат, -

Это он, а не ты, солдат.

Так убей фашиста, чтоб он,

А не ты на земле лежал,

Не в твоем дому чтобы стон,

А в его по мертвым стоял.

Так хотел он, его вина, -

Пусть горит его дом, а не твой,

И пускай не твоя жена,

А его пусть будет вдовой.

Пусть исплачется не твоя,

А его родившая мать,

Не твоя, а его семья

Понапрасну пусть будет ждать.

Так убей же хоть одного!

Так убей же его скорей!

Сколько раз увидишь его,

Столько раз его и убей!

 

1942

 

* * *

 

Пускай она поплачет,

Ей ничего не значит.

Лермонтов

 

Если родилась красивой,

Значит, будешь век счастливой.

 

Бедная моя, судьбою горькой,

Горем, смертью — никакою силой

Не поспоришь с глупой поговоркой,

Сколько б ни молила, ни просила!

 

Все; что сердцем взято будет,

Красоте твоей присудят.

 

Будешь нежной, верной, терпеливой,

В сердце все равно тебе откажут —

Скажут: нету сердца у счастливой,

У красивой нету сердца,— скажут.

 

Что любима ты, услышат —

Красоте опять припишут.

 

Выйдешь замуж — по расчету, значит:

Полюбить красивая не может.

Все добро на зло переиначат

И тебе на плечи переложат.

 

Если будешь гордой мужем —

Скажут: потому что нужен.

 

Как других, с ним разлучит могила —

Всем простят, тебя возьмут в немилость.

Позабудешь — скажут: не любила,

Не забудешь — скажут: притворилась.

 

Скажут: пусть она поплачет,

Ей ведь ничего не значит.

 

Если напоказ ты не рыдала,

Даже не заметят, как страдала,

Как тебя недетские печали

На холодной площади встречали.

 

Как бы горе ни ломало,

Ей, красивой, горя мало.

 

Нет, я не сержусь, когда, не веря

Даже мне, ты вдруг глядишь пытливо.

Верить только горю да потерям

Выпало красивой и счастливой.

 

Если б наперед все знала,

В детстве бы дурнушкой стала.

 

Может, снова к счастью добредешь ты,

Может, снова будет смерть и горе,

Может, и меня переживешь ты,

Поговорки злой не переспоря:

 

Если родилась красивой,

Значит, будешь век счастливой...

 

Май 1941

 

* * *

 

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера.

Жди, когда из дальних мест

Писем не придёт,

Жди, когда уж надоест

Всем, кто вместе ждёт.

 

Жди меня, и я вернусь,

Не желай добра

Всем, кто знает наизусть,

Что забыть пора.

Пусть поверят сын и мать

В то, что нет меня,

Пусть друзья устанут ждать,

Сядут у огня,

Выпьют горькое вино

На помин души...

Жди. И с ними заодно

Выпить не спеши.

 

Жди меня, и я вернусь,

Всем смертям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Скажет: – Повезло.

Не понять не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой, –

Просто ты умела ждать,

Как никто другой.

 

1941

 

Жены

 

Последний кончился огарок,

И по невидимой черте

Три красных точки трех цигарок

Безмолвно бродят в темноте.

О чем наш разговор солдатский?

О том, что нынче Новый год,

А света нет, и холод адский,

И снег, как каторжный, метет.

Один сказал: - Моя сегодня

Полы помоет, как при мне.

Потом детей, чтоб быть свободней,

Уложит. Сядет в тишине.

Ей сорок лет - мы с ней погодки.

Всплакнет ли, просто ли вздохнет.

Но уж, наверно, рюмкой водки

Меня по-русски помянет...

Второй сказал: - Уж год с лихвою

С моей война нас развела.

Я, с молодой простясь женою,

Взял клятву, чтоб верна была.

Я клятве верю, - коль не верить,

Как проживешь в таком аду?

Наверно, все глядит на двери,

Все ждет сегодня - вдруг приду...

А третий лишь вздохнул устало:

Он думал о своей - о той,

Что с лета прошлого молчала

За черной фронтовой чертой...

И двое с ним заговорили,

Чтоб не грустил он, про войну,

Куда их жены отпустили,

Чтобы спасти его жену.

 

1943

 

 

Жил да был человек осторожный...

 

Жил да был человек осторожный,

Осторожный

до невозможности,

С четырех сторон огороженный

Своей собственной

осторожностью.

В частокол им

для безопасности,

Словно гвозди, фразы

насованы:

«В этом деле пока нет ясности...»,

«Это дело - не согласовано...».

А вокруг

каждой этой фразы -

Битых стекол

мелкие жала:

«Поглядим...»,

«Возможно...»,

«Пожалуй...»,

«Не вполне...»,

«Не время...»,

«Не сразу...» -

До того хороша ограда,

Будто так для людей и надо!

Будто то,

что всего дороже нам,

Этой изгородью

огорожено.

Полно, так ли?

А мне сдается,

Мы за изгородь

глянуть можем:

Кто же это

за ней пасется?

Сам собою,

как конь, стреножен,

Чтоб случайно

не разбежаться,

Чтоб от «да»

и «нет»

воздержаться!

Вдруг все страсти его мордасти -

Не для пользы

Советской власти?

Не затем,

ничего подобного!

А затем,

чтоб ему удобнее!

Подозренья

имею веские,

Слыша,

как он там

сыто ржет,

Что он вовсе

не власть Советскую -

Сам себя

от нас бережет.

 

1954

 

Зима сорок первого года...

 

Зима сорок первого года -

Тебе ли нам цену не знать!

И зря у нас вышло из моды

Об этой цене вспоминать.

А все же, когда непогода

Забыть не дает о войне,

Зима сорок первого года,

Как совесть, заходит ко мне.

Хоть шоры на память наденьте!

А все же поделишь порой

Друзей - на залегших в Ташкенте

И в снежных полях под Москвой.

Что самое главное - выжить

На этой смертельной войне, -

Той шутки бесстыжей не выжечь,

Как видно, из памяти мне.

Кто жил с ней и выжил, не буду

За давностью лет называть...

Но шутки самой не забуду,

Не стоит ее забывать.

Не чтобы ославить кого-то,

А чтобы изведать до дна,

Зима сорок первого года

Нам верною меркой дана.

Пожалуй, и нынче полезно,

Не выпустив память из рук,

Той меркой, прямой и железной,

Проверить кого-нибудь вдруг!

 

1956

 

Знамя

 

От знамен не прикуривают.

И не шутят под ними

И около них.

И не штопают - если пробито.

Из пробитого знамени кровь не уходит,

Не надо его бинтовать!

Кровь уходит,

Когда

Знамя бросают на землю.

А когда, вынося,

Обвернут

Вокруг голого потного тела,

Знамя не будет

В обиде.

Пятен крови оно

На себе не боится.

Кровь - не грязь.

И убитого,

Если правда герой, -

Можно накрыть

Ненадолго.

Надолго

Он не позволит.

Потому что знамя

Нужно живым...

 

1963

 

Золотые рыбки

 

Рядом с кухней отеля «Миако»,

Где нас кормят морской капустой,

Есть пруд и рыбы. Однако

Их никто не ест, - будь им пусто!

Потому что это не просто,

А золотые, священные рыбы,

Стой над ними, считай хоть до ста,

И за то спасибо.

Они плавают с сытыми мордами,

Раздувая хвосты,

Очевидно, дьявольски гордые

Независимостью от плиты.

Они очень надменны, ибо

Презирают до содрогания

Прочую просто рыбу,

Предназначенную для питания.

Они держатся даже в воде

Друг с другом несколько сухо,

Оттого что они - в пруде

Аристократия духа.

Так изысканно и рассеянно

Живут они всю неделю,

Но каждое воскресение

Приходит повар отеля.

И, принеся извинения

Всем предкам на случай уж

Чертовского совпадения

С переселением душ,

В кимоно с двумя поясами

Он стоит над водой и в ней

Долго ищет глазами,

Которая пожирней.

Лотом с ужасной улыбкой,

Взмахнув сачком, как ужаленный,

Берет золотую рыбку

И делает ее жареной.

Другие рыбы потопчутся,

Поспорят, посокрушаются

И расплывутся. В обществе

Рыб это наблюдается.

А может, пруда население

Тоже не без идей

И верит в переселение

Своих душ в людей.

И в этом есть вероятие.

Разве мы не могли бы

Сказать об одном приятеле,

Что в нем душа рыбы?

 

1946, Япония

 

Иван да Марья

 

1

Дорогая Марья Петровна!

Тридцать лет я вас помню ровно,

С того детского далека,

С того самого незабвенного,

В бывшем монастыре, военного

Дивизионного городка,

Где ваш муж служил - компульроты,

А отец мой - помкомполка,

Где вы слыли первой красавицей

В общежитии начсостава

И где я, позвольте представиться,

Жил в соседней келье направо

С мамой, с папой, в маленькой комнате,

Долговязый такой - не помните?

Вы казались мне очень старой

В мои девять тогдашних лет.

Вы любили петь под гитару,

Засмотревшись на лунный свет;

И, в то время уже седая,

Моя мама отцу шептала:

- Хорошо поет. Молодая... -

И зачем-то тихо вздыхала.

А наутро вы с нею вместе

Гимнастерки мужьям стирали

И взаймы то ступку и пестик,

То машинку швейную брали,

Обсуждали в полку событья:

- Кто получит к Маю комбата? -

И в подшефный детдом, к открытые,

Шили байковые халаты...

А всего вам, Марья Петровна,

Было двадцать четыре ровно,

И Иван Степанычу тоже -

Вы его на месяц моложе.

На Херсонщине, под Каховкой,

В январе двадцатого года

Приглянулся он вам - комвзвода:

Невысокий, поджарый, ловкий,

И глаза с татарской косинкой,

И рука на черной косынке -

Пулей ранена в перестрелке.

Вас не сватали, не венчали,

Все решилось в одну неделю.

Но, не долго думав вначале,

Вы всю жизнь потом не жалели.

В злую зиму, пригрев, как птаху,

Муж возил вас с собой по шляхам,

Все боясь: комиссар бригады

Разузнает - не даст пощады!

(Когда к вам теперь заезжает

Член Военного совета,

Он с улыбкою вспоминает,

Как смотрел сквозь пальцы на это.)

Приходилось в году том грозном

Многим женам, да и невестам

Кочевать с бригадным обозом

По сожженным Махно уездам.

К лету, свыкшись с армейским бытом,

Научились вы без опаски

Делать раненым перевязки

И глаза закрывать убитым.

А под осень в случайной стычке,

Когда банды вас окружили,

Пулю в лоб махновцу влепили,

Лишь потом всплакнув с непривычки.

Но зато и губ не разжали,

Чтоб не слушали, не глядели,

Когда сына в ту ночь рожали

Раньше срока на три недели.

Так с похода, с солдатской каши,

С пули в лоб бандиту - не струся,

Началось замужество ваше,

Материнство ваше, Маруся!

(Так вас ласково, глядя на ночь,

Называет Иван Степаныч;

А вы на людях - всё Иваном,

А одна, без людей, - коханым.)

И сейчас вот сидим мы с вами,

Перебрасываемся словами

В том немецком городе Коттбус,

Где Иван Степаныча корпус.

На тарелку, как гостю званому,

Вы кладете мне все подряд,

А сама - нет-нет на коханого

Да и кинете быстрый взгляд...

Он, пройдя через все сражения,

Седоватый стал, грузноватый,

Может быть, по чьему-то мнению,

Даже «трошки пидстарковатый";

Ну, а вам, хоть вся жизнь с ним вместе,

Все он кажется - как невесте...

Может быть, потому так кажется,

Что не с тихих дней, не с лазури -

Начиналась жизнь прямо с бури,

Ну а в бурю узлы крепче вяжутся!

Было всякое в жизни этой,

Было счастье ближе и дальше,

Но, как в песне, на совесть спетой,

Одного в ней не было - фальши.

2

После юности первых взлетов

Показалась вам наказаньем

Строевая его работа,

Гарнизонная жизнь в Рязани.

Чуть рассвет - шел к себе в пульроту,

Приходил угрюм, озабочен...

Обожал свои пулеметы,

А жену, как видно, не очень...

Вы пожаловались несмело -

А его как плетью огрело!

Вместо вами стыдливо неданной

Ласки: «Что ты, милая, глупая...»,

«Собирай, - сказал, - чемоданы!» -

И ушел, сапогами хрупая.

Чуть тогда вы с ним не расстались,

Но поплакали - и остались.

Догадались - не разлюбил он,

Просто слишком самолюбивый,

Хоть имеет два Красных Знамени -

Храбрость храбростью, знанья знаньями!

За душою всего два класса.

Приласкал бы, да нету часа -

Как вернется, так вечер целый

Чертит, чертит на схемах стрелы;

Схемы разные, стрелы разные,

А глаза всю неделю красные.

Даже вы, бывало, раз нужно,

Прикусив язык, не дыша,

Обводили те стрелы мужние

Тушью после карандаша.

Кое-кто сомневался - где ему!

Но у мужа характер твердый:

Трижды резался в академию -

Все же выдержал на четвертый;

Это было в тот месяц самый,

Когда дочка родилась ваша,

И Иван Степаныч - упрямый -

В вашу честь назвал ее Машей.

И вам стало жаль, что в двадцатом,

Когда первенца вы рожали,

То зачем-то грозно Маратом,

А не Ваней его назвали.

Академия, академия!

Горы книг, до утра сидения,

Для мужей на всю жизнь наука,

А для жен - по мукам хождение, -

Легче бы уж просто разлука!

Выпуск - праздник! Вдвоем - по Волге.

В Сочи - месяц! В Крыму - неделя!

Отдыхали так, чтоб надолго,

Словно в воду оба глядели.

Как вернулись - пошло, поехало -

Назначения, перемещения...

И винить-то, главное, некого -

Не попросит никто прощения!

Не родные вас замуж выдали -

Вы судьбу себе сами выбрали:

Жизнь не райскую и не адскую,

Посредине как раз - солдатскую.

Где вы только с ним не служили,

За собой детей перетаскивая!

Все места показать, где жили, -

Надо к карте вставать с указкою.

Под Чимкентом в тифу лежали.

Под Читой в третий раз рожали...

Умер сын... То ли врач был молод,

То ли в сопках - под сорок холод,

То ли тряской была дорога...

Сами выжили - слава богу!

Целый месяц, пока лечили,

Ждали, что доктора присудят,

И свой приговор получили:

Двое есть, а больше не будет.

К той поре уж вы постепенно

От себя все реже скрывали,

Что особые перемены

В вашей жизни будут едва ли

И что, странствуя по Союзу

Всей семьей по военным литерам,

Вам уже не закончить вуза,

И заочно даже не вытянуть,

Уж не стать той, себе обещанной

В двадцать лет, идеальной женщиной,

Что вам в жизни порой встречаются,

А у вас вот не получается...

Говорят - неглупая, умная,

Говорят - на подъем легка...

А не все, что в двадцать задумано.

Исполняется к сорока.

Словно плот по течению тащит -

Переезды, семья, детишки...

И бывает так много чаще,

Чем в прочитанных вами книжках.

Да, вы высших школ не кончали,

Но прошли, несмотря на это,

Свои радости и печали -

Свои собственные университеты.

Не одним стиральным, обеденным -

Вековым наукам домашним, -

Научились вы сердцеведенью,

Жизь прожив рядом с мужем вашим.

И когда в боевой готовности

Полк годами стоял в глуши,

Вы такие знали подробности -

Чем мы плохи и хороши,

Вы такие характеры видывали

Во всей слабости их и силе,

Что писатели бы позавидовали,

Поделиться бы попросили!

И давно уж не вы к кому-то

Шли свои утолять печали -

Вам, в слезах прибежав под утро,

Горе женщины поверяли,

Чтоб решили, чтоб рассудили,

Потому что для них вы были

Не полковничьею женою,

Просто так - при нем путешественницей,

А то другом их, то судьею,

Тем, что люди зовут общественницей.

Слово это как будто скромное,

Вроде даже чуточку детское,

А как вдумаешься - огромное,

Ростом в целую власть Советскую.

В самых дальних из гарнизонов

Пояса из огня, из стали

Помогали нам строить жены -

Слово это недаром знали!

Жили так, чтоб семья без трещин,

И в бетоне нашей границы

Есть их молодости отцветшей

Принесенные в дар частицы.

Есть заложенные в основанье,

Кроме цемента и песка,

Неисполненные желанья,

Неиспользованные отпуска,

Не надеванные по году,

Потому что случая нет,

Платья, вышедшие из моды,

К свадьбе сшитые в двадцать лет.

И другие жертвы не меньшие,

Что не только до тридцати,

Что и в сорок - не просто женщине,

Не кляня судьбу, принести.

Вы простите, что так подробно.

Ставлю точку. Больше не будем...

Но об этом, Марья Петровна,

Тоже знать не мешает людям.

Ничего, не машите руками,

И у вас ведь сердце не камень!

3

Все на том же Востоке Дальнем,

Но уже не в Чите, в Посьете,

Вы встречали деньком печальным

Вашей свадьбы двадцатилетье.

Муж на зимнем выходе в поле,

Сын в Рязани в пехотной школе,

Все в отъездах, в разъездах, заняты!

Даже дочь не дома. И пусть.

Это только у вас на памяти

Дни их праздников наизусть.

Так за все двадцать лет взгрустнулось,

Словно сердце перевернулось.

Походили пустыней комнат -

Неужели так и не вспомнят?

Стали к зеркалу, погляделись -

Вот и первый седой ваш волос...

Спеть попробовали - не пелось

В пустоте этих комнат, голос

Был как в поле несжатый колос...

И такая к себе вдруг жалость,

Словно к брошенной, незаконной!

Разрыдалась бы, не удержалась,

Если б не звонок телефонный!

В трубке голос зимний, хрипатый,

С промежуточной в поле чистом,

Незнакомый голос солдата -

Полкового телефониста:

- Командир дивизии просит

Передать его поздравления

И, что явится к вам, доносит,

Прямо с марша, без промедления.

Если ж в ноль часов он не будет,

Просит сутки продлить до завтра...

Что вы, Марья Петровна? Будет!

Будет с трубкой сидеть в слезах-то!

Вы же знали, что позвонит он,

Хоть вот так, хоть через солдата,

Вы же знали, что лишь на вид он

Невнимательный, грубоватый

И что вовсе не безответно

Столько лет в нем души не чаете.

Или это вам не заметно?

Что лукавите, не отвечаете?

И сейчас вот, меня в гостиной

Одного подымить оставив,

По аллее немецкой длинной,

Слева, под руку, как в уставе,

Он ведет вас, чтоб не устали.

Что-то на ухо вам толкует

И, не видя, что я вас вижу,

Притянув за локоть поближе,

Неожиданно вас целует,

За мгновение перед этим

Глазом вправо стрельнув н влево,

Словно вы с ним - седые дети

И боитесь чьего-то гнева.

Вы смеетесь - отсюда слышу,

А потом о чем-то серьезном...

А потом голоса все тише

Под прозрачным, еще беззвездным,

Под чужим и далеким небом,

Под которым с войны я не был.

Вечер. Мира восьмое лето.

На аллее два силуэта...

4

Час вечерний - время особое,

Когда, за день сойдясь заранее,

Нас толпою злые и добрые

Обступают воспоминания:

Эшелона дымные полки,

Первый бой, что до слез несладок,

Бомбы - в раненых - на двуколке,

Первой ненависти припадок.

Первый хриплый свисток атаки,

Немец, навзничь вскинувший руки.

В штопор скрученные бензобаки,

Снег, пожарище, труп старухи.

На воде шипенье осколков,

Сталинградская переправа.

Голос, помнящийся мне долго:

- Ты - налево, а я - направо, -

И обнявший меня за шею,

На плече навсегда уснувший

Друг, минуту назад в траншее

Только шагом правей шагнувший.

Под крылом, партизанской ночью,

Фонарями - тире и точки,

И, на случай ошибки, в клочья

Писем порванные листочки.

И опять дороги, стоянки,

Самолетов связных болтанки,

Молотящие с ревом длинным

Марсианских калибров пушки.

И рассвет. И с лесной опушки

Дым и зарево над Берлином.

Ну, а вам про что вспоминается

В этот вечер, Марья Петровна?

- Тот июнь, где все начинается...

Муж назначен приказом в Ровно,

Принимать дивизию срочно

И лететь пока без семьи.

- Жаль, привык здесь, дальневосточник,

Ну да ладно - всюду свои! -

Поцелуй на аэродроме...

А с утра - начало войны.

Кто поймет до конца вас, кроме

Командирской, как вы, жены?

Жить при нем часовым бессонным,

Кочевать с ним по гарнизонам,

По медвежьим углам недобрым,

По ученьям да по маневрам.

Жизнь прожить, как рука с рукою.

А когда война началась,

Что за горькое горе такое -

Без него вы, а он без вас.

Хуже нету этого худа:

Слушать, слушать каждую ночь

Лишь обрывки вестей оттуда,

Где ничем ему не помочь,

Где ваш муж, считая бесчестьем

Без приказа выйти из боя,

Лег с дивизией своей вместе,

Киев загородив собою.

Вам про смерть его написали

Двое тех, что к своим попали,

Как до смерти его не бросали,

Даже как могилу копали.

Так в подробностях всех жестоки

Были эти солгавшие двое,

Что вы там, на Дальнем Востоке,

Еще долго жили вдовою.

А что все ж его увидали,

Сам нисколько не виноват оп.

Виноваты в этом солдаты,

Что присягу не зря давали,

Что тащили на плащ-палатке

Полумертвого командира,

Да тот фельдшер, что клал заплатки

На пробитые в теле дыры,

Да ночами небо безлунное,

Да здоровье его чугунное.

5

На Урале, на полдороге,

Было первое ваше свидание.

Десять суток в пути, в тревоге,

Ко всему готовясь заранее,

Торопясь, тесемки халата

Оборвав в приемном покое,

Вы бегом вбежали в палату,

Чтоб увидеть, что с ним такое.

На какие-то полсекунды

Показалось почти обидным,

Как ответил на ласку скудно,

Как вам руку пожал обыденно.

Усадил у себя на койке -

Побледневший, одутловатый.

Все шутил про свои осколки,

Что уже разыскали пятый,

А шестого - по донесениям -

Как ни роют - никак не выроют,

И приходится - нет спасения -

Ждать, пока всего разминируют.

Но внезапно будто сломалась

Им придуманная броня.

- Э, да ты поседела малость...

Скоро, мать, обгонишь меня!

Вы сидели рядом, молчали,

Долго руку в руке держали

И глядели ему в глаза -

В глубине их жила слеза;

Не растроганная, а страшная,

Ледяная, расплаты ждавшая

За разгром и гибель вчерашнюю,

За дивизию, мертвой павшую...

(Ту слезу, за четыре года

Не пролив ее ни при ком,

Лишь в Берлине, в конце похода,

Муж ваш с глаз сдерет кулаком!)

Вы сидели рядом и знали:

Он вас любит и рад вас видеть,

Но из госпиталя, как выйдет,

Он домой заедет едва ли.

Он не каменный и не железный, -

Но об этом с ним бесполезно.

Через месяц вы уезжали

Двумя встречными поездами.

Оба поезда опоздали,

Вы с ним ждали в холодном зале.

Ждали, жали друг другу руки,

Зная все и все же не зная,

Что отмерено с ним разлуки

Вам теперь без конца без края,

Что вам три беспощадных года

Будет помниться с двух сторон

Та свердловская непогода,

Заметенный до плеч перрон,

Снег, к летящим окнам прилипший,

Рев гудка на последней фразе,

Тот уральский день, разделивший

Вас двоих, как Европу с Азией.

6

Десять дней потом напролет

Вы качались на верхней полке.

А в душе - будто битый лед,

Будто смерзшихся слез осколки.

Так хотелось поехать с ним,

С дорогим своим, золотым,

Мыть, стирать бы ему рубашки,

Промывать ему в ранах гной,

Не женою, - не те замашки, -

Санитаркой простою в строй.

Только чтобы с ним всюду рядом,

А убьют - так одним снарядом.

Не хотела просить - откажет, -

Слава богу, характер знала.

Но к отъезду решила: скажет.

И в последнюю ночь сказала.

Сел, еще в бинтах, на кровати,

Стали ласковыми глаза.

Час молчал все, волосы гладя,

А потом отрезал: - Нельзя!

Досиди уж там, где сидела, -

Мне спокойней будет для дела. -

Ну, а дело его - война,

Значит, снова молчи, жена!

Маша, доченька, мать встречала, -

Слезы радости на ресницах!

Не догадывалась, не знала,

Что на сердце у вас творится,

Что готова хоть завтра мать

Всё - и дом и дочь - побросать

И уехать - была бы воля! -

В дальний край, где поет свинец,

Где в неведомом снежном поле

Насмерть бьется с врагом отец.

Собрала таких же солдаток,

Как сама, целый вечер пела,

И, как муж говорит - «порядок»,

К утру сердце перекипело,

А какой осадок на дне -

Знать лишь мужу да вам - жене.

7

Письма, письма! Безбожно долго

Вас на Дальний Восток везут.

Дымный след протянут над Волгой,

С толкачом на Урал вползут,

Под Тюменью застрянут где-то,

Под Читою влезут в туннель

И дотащатся до Посьета

Хорошо как за пять недель.

От столов и до подоконников

Почта вечно полным-полна,

Из квадратов и треугольников

Заливает ее волна.

Под неслышный здесь грохот пушек,

Торопясь, с утра до темна

Сортируют трое девчушек

То, что пишет домой война.

Но не могут, как ни наметаны,

Все поспеть их глаза и руки, -

Штатом почты не предусмотрено

То, что целый народ в разлуке,

То, что как умирать ни больно,

Но, идя в атаку, чтоб жить,

Людям хочется в треугольник

Перед этим душу вложить.

Муж писал вам в неделю раз:

Жив. Здоров. Скучает по вас.

Сослуживцам привет. И дочке.

Все всегда на одном листочке.

С твердым росчерком, с точной датой

Так, как пишет солдат солдату.

И, бывало, вам, как лекарство,

Как от женских тревог спасенье,

Это через все государство

К вам пришедшее донесенье.

Иногда, то реже, то часто,

Приходили письма от сына:

Про товарищей, про начальство,

Про последнюю кинокартину

И про то, что теперь уж точно -

Не задержит их ни черта! -

Они едут на фронт досрочно,

Весь их курс подал рапорта!

Над письмом его пригорюнясь,

Вы роняли слезы на скатерть, -

Как наивно боится юность,

Что войны на нее не хватит!

Машка - дочь, девчонка с косою, -

Все сидит, уткнувшись в газету:

- Мама, сколько лет было Зое? -

И глаза отводит от света.

Мать все видит, все понимает:

Вот и эта спешит туда же

И сбежит еще, кто их знает...

- Не пущу, и не думай даже!

Час обиженно промолчала,

А потом тихонько, упрямо:

- Мам, а мама! Послушай, мама,

А ведь ты сама воевала!

Где-то вырыла с того света

Снимок ваш - в сапогах, в шинели -

И заставила спеть. И спели,

Как умрем мы за власть Советов!

За ночь снег напдал до окон.

Дочь давно уж по-детски спит,

Только мать, подперевши щеку,

Все над карточкой той сидит.

8

А назавтра вдруг телеграмма:

«Едем в бой, до свиданья, мама!»

Вот и оба у вас на фронте...

День по комнатам проходили,

То одно, то другое тронете,

Даже и обед не варили...

Дочь пришла, в лицо посмотрела,

Молча ужин сама согрела...

Нет, вам с этой минуты мало

Тех забот, что раньше хватало:

Рынок, очередь в два квартала,

Приготовить да постирать,

Утром дочку в школу собрать,

Для нее, как себе, бывало,

Платья старые перешить...

Хоть и занят весь день, а мало,

Нету права так дальше жить,

Когда сын за отцом вдогонку

Где-то едет в снегах на фронт

И уносит его трехтонка

За кровавый тот горизонт.

Правда, кровь вы пять раз сдавали

И пойдете завтра в шестой,

Но такая помощь едва ли

Не казалась самой простой.

Кто из женщин в тот год суровый

Свою кровь для своих жалел?

А уж вам-то, такой здоровой,

Это делать сам бог велел!

Был бы госпиталь здесь - туда бы

Санитаркой или кухаркой,

Все, что делать умеют бабы,

Делать так, чтобы небу жарко!

Жалко, госпиталя здесь нет -

У границы стоит Посьет.

Десять служб обошли, пожалуй,

Ни к одной душа не лежала.

Вам хотелось здесь, в тишине,

Службу выбрать ближе к войне.

Городская почта - домишко,

Где всего лишь месяц назад

Вы ругали девчат, что слишком

Долго письма у них лежат;

А теперь вот сидите сами

За конторкою у стола,

А сидевшая перед вами

Добровольно на фронт ушла.

Письма, письма! Нет, хладнокровно

Разбирать их по адресам

Все три года, Марья Петровна,

Не хватало уменья вам!

Как раскладывать по кварталам

Голоса всех живых и мертвых,

Что дошли, словно гул металла,

В треугольниках полустертых?

Только адрес есть на конверте,

А в конвертах - жизни и смерти.

Если б знать вам, на почте тут же,

Что внутри там! Был в окруженье?

Жив? Нашелся? Ранен? Контужен?

Пал, по слухам, в первом сраженье...

Слух, что умер, - взять не поверить,

Задержать, запросить, проверить.

Слух, что жив, - конверт отложив,

В телефон закричать, что жив!

Но приходит девочка в старых,

Сбитых набок маминых ботах

И берет всех судеб удары,

Радость чью-то и смерть кого-то.

И, сверяясь с книгой рассыльной,

В сумке, от угла до угла,

Тащит весь тот груз непосильный,

Что ей за день война дала.

Как вы прожили те три года,

Бесконечных тысячу дней?

Вам казалась ваша работа

То всех легче, то всех трудней.

Потому казалась труднее,

Что с нее, как с большой горы,

Было горе людей виднее,

Всем невидное до поры.

Ну, а легче порой казалось,

Потому что двоих своих

Терпеливей в разлуке ждалось

Среди стольких разлук других.

Сколько слез людских за неделю,

Сколько жалоб, что нет письма,

Хорошо, что право имели

Им ответить: - Я жду сама.

- А у вас он где?

- Под Москвою.

- А у вас?

- У меня под Мгой.

(Промолчав, что у вас их двое

И не знаете, где другой.)

Сын служил в парашютно-десантных,

Был сегодня здесь, завтра - там, -

Нет, отец его в адъютанты

Не пристраивал по фронтам,

Не искал ему мест потише,

Не укрыл от передовой.

Вот и вышло, что редко пишет

И рискует там головой.

Жило, спрятанное поглубже,

Как притоптанный уголек,

Что-то вроде упрека мужу:

«Мог бы, мог! А не поберег».

Но при этом прекрасно знали:

Окажись они завтра дома -

Не посмели б так, не сказали

Ни тому из них, ни другому!

После службы дома постыло

Вам, как многим в те годы, было.

Шли усталая, на ночь глядя,

Да и то лишь дочери ради.

Как умели, ее воспитывали,

Как могли накормить - кормили,

По субботам полы с ней мыли,

Чувства праздника не испытывая.

И под всем на вас легшим бременем,

С днями этими и ночами,

Не хватало порою времени

Тосковать, как раньше, вначале,

Даже тою злою тоскою,

Приходящей вдруг по ночам:

Что другие там, под рукою,

И что пятый десяток вам;

Письма - письмами, а разлука

Уж на годы счет повела...

Даже ревность - женская мука -

Редкой гостьей у вас была.

То ли слухов не доходило,

То ли думать противно было...

А ответить совсем уж точно, -

Долгой ночью ли, долгим днем,

Не на этом сосредоточены

Были ваши мысли о нем.

На душе то лучше, то хуже,

Но под этим всем, в глубине,

Год за годом думы о муже

Были думами о войне.

И надежду, что минут беды,

Что ваш муж и сын будут живы,

Не на них одних - на победу

Вы в душе своей возложили.

Да, вы знали, это бывает:

Два письма - что их нет в живых!

А победа так опоздает,

Что придет к вам уже без них...

Но представить, что все пропало,

А они - живыми пришли, -

Просто совесть не позволяла,

Просто думать так не могли.

От войны в любую минуту

Мир души вашей был зависим.

Это правда, что вы салютов

Часто ждали не меньше писем.

9

А теперь - о самом тяжелом.

В сорок пятом, в зимнюю стужу,

Наконец-то с фронта пришел вам

Долгожданный вызов от мужа:

Чтобы вы выезжали сразу,

И такие две нежные фразы,

Даже холод прошел по коже,

Даже на него не похоже.

И уже чемодан под полкой,

И, с улыбкой слезы мешая,

Дочка просит: - Чтоб ненадолго!

- Ничего, проживешь... Большая!

И глядите почти без грусти,

Как перрон поплыл понемногу.

Как ни странно, дурных предчувствий

У вас не было всю дорогу.

Вам казалось, что все понятно:

Он вас ждет к одной годовщине,

К той, которую так приятно

Не самой напомнить мужчине!

Дело было теперь за вами,

Как в дороге не сплоховать бы,

Оказаться там, куда звали,

К дню серебряной вашей свадьбы.

И успели! К удаче вашей,

Через три гробовых метели

Лейтенант, вас звавший мамашей,

Свой У-2 дотащил до цели.

А потом с адъютантом мужа,

Вдруг на сына чем-то похожим,

Целый час еще - бездорожьем,

Ранней оттепелью, по лужам...

И, подпрыгивая на сиденье,

Все вопросы, за все три года:

- Не болел ли? Не поседел ли?

Как нога в дурную погоду?

Адъютант отвечал сурово,

Словно стоя перед ревизией:

- Никак нет, командир дивизии

Не болел. И сейчас здоровый.

Точно так. Генерал весь белый. -

А давно ль - адъютант не знает;

Прежний знал, да миной задело -

Он лишь временно заменяет.

Муж не встретил - уехал в части,

Но и тут, пока его ждали,

Что нагрянуло к вам несчастье,

В эту ночь вы не угадали.

Только утром, когда при встрече,

Весь залеплен грязи кусками,

Он, не сняв шинели, за плечи

Взял вас дрогнувшими руками,

А глаза его затосковали,

Молча, мимо глядя куда-то...

Словно сердце вам оборвали

Тем нелгущим взглядом солдата.

«Что, убит?» - о сыне спросили

Тоже молча, глазами только.

И почти нелюдским усильем

Деревянно сели на койку.

Утешать вас даже не пробуя,

Муж сидел, говорил, как было...

Зная сам, что оба до гроба вы

Не смиритесь с этой могилой.

- Посылать тебе извещенье

Не хотел... Хотел тебе сам... -

И, как будто просил прощенье,

Гладил, гладил по волосам.

Вы сидели не живы словно -

Умереть, заснуть, не вставать бы...

Так вы встретили, Марья Петровна,

День серебряной вашей свадьбы.

10

А назавтра «виллис» заправлен

Так, чтоб сделать двести и двести:

Генералу к соседу справа

Надо съездить с женою вместе.

Все оформлено по закону:

Сам командующий по телефону,

Материнского горя ради,

Разрешил отлучиться на день.

Зная, как возить генерала,

Жал водитель на девяносто!

Аж брезент на лету сдирало

Да мелькали польские версты.

А жена с генералом рядом

Села, руку рукою сжала

И ни влево, ни вправо взгляда,

Словно тут сто раз проезжала.

Как впилась в стекло ветровое,

Так и смотрит - даже обидно,

Будто видит что-то такое,

Что другим никому не видно.

Генерал ей и то и это:

- Не замерзла? Не продувает? -

А она на все без ответа,

Только руку крепче сжимает.

Да, он прав был, этот водитель.

Всю дорогу в метели волнах

Вам казалось, что вы глядите

На далекий маленький холмик.

Где лежит на землю уроненный

И землею той же прикрытый

Сын ваш - месяц назад схороненный,

Но для вас - лишь вчера убитый.

И когда вы наземь слезали

У фанерного обелиска,

Вы все это издали знали -

Только вдруг увидели близко.

Вы не плакали, не рыдали,

А дрожа, как в лютую стужу,

Молча два часа простояли,

Опираясь на руку мужа.

И уж было совсем собрались,

Но, не выдержав, обернулись -

И вот тут-то и разрыдались!

А когда наконец очнулись,

Оторвав глаза от платочка, -

Глаз других увидели муку

И с пучком озябших листочков

На могилу легшую руку.

Перед вами тихо стояла

Девушка в солдатской шинели,

Видно, вас тут пережидала,

Даже руки все посинели.

Где цветы она отыскала,

Где зимой - в январе - достала?

А лицо такое усталое,

Словно месяц глаз не смыкала...

Вас обеих какой-то силой

Уж почти толкнуло друг к другу.,

Но она ль себя не пустила,

Вы ль не сразу подали руку -

Вдруг рванулась, как от погони,

И ушла без слез, без вопросов.

И запомнились только косы,

Да снежок на левом погоне,

Да листочков зеленых чудо

На снегу, на могиле сына,

Да самою, невесть откуда,

Имя данное - Катерина...

11

На обратном пути смотрели

На лежавшие при дорогах

Танки, что здесь насмерть горели,

На деревья в черных ожогах,

На часовни без крыш и окон,

Все, как в оспе, в следах осколков.

Как от дому уже далеко...

А идти еще надо сколько!

Сколько будет еще, кто знает,

Этих - со звездой - пирамидок

На холмах, друг друга сменяя,

Не скрывающихся из виду!

Если б каждая, что теряла

Сына в каждом смертном бою,

Над могилой, как вы, стояла,

Принеся сюда скорбь свою, -

Даже только на этих склонах,

На просторах этих полей, -

Их не счесть бы - фигур, согбенных

Над могилами сыновей.

Плыл вечерний дымок над хатой,

И обочиною, сторонкой,

Шли молоденьких два солдата

С фронтовой, в сапогах, девчонкой;

И, как дома, тоненько-тоненько,

Позабыв, что кругом война,

Где-то пела вдали гармоника,

Чтоб слышней была тишина.

Генерал из машины вышел,

Посмотрел на красный закат

И угрюмо сказал: - Затишье! -

Так, как будто он виноват.

Вы смолчали, Марья Петровна,

Сами знали, что долг отца -

Путь оставшийся хладнокровно

За двоих пройти до конца.

Ну а вы? Неужели даже

И теперь он вас не поймет?

Что нужны вы ему - не скажет,

Здесь остаться не позовет?

Ночью, за невеселым ужином,

Встал, сказал сурово, без жалоб:

- Порознь, думаю, будет хуже нам,

Лучше, если б не уезжала.

Где-нибудь тебя определим,

Там, где надо, не как жену, -

В ППС или в политотделе

Довоюешь с нами войну.

Сел, замолк, словно снова нет его.

Да, недаром вы четверть века

И любили и знали этого

Неречистого человека,

Говорившего слово: «нужно»,

Только - если уж до зарезу,

Говорившего слово: «дружба»,

Только - если уж как железо,

И сидевшего терпеливо,

Ожидая от вас ответа...

Даже в горе почти счастливой

Вас минута сделала эта.

Утешенья, ласки - все мимо,

Все не вовремя, глупо, рано,

Только словом «необходима!»

Заживляют смертные раны.

Для того и позвал сюда:

- Ты нужна. Остаешься?

- Да!

11

Третью трубку курю, скучая

Без хозяина и хозяйки.

Головами тихо качая,

Липы шепчутся на лужайке.

И, как вежливые домочадцы,

Пошуметь отлетев в сторонку,

Даже дятлы в парке стучатся

Не как наши - редко, негромко.

Где-то близко тени мелькнули,

Под ногою ветка сломалась...

- Как вы тут без нас, не заснули?

Мы с женой загулялись малость!

Генерал садится в качалку,

Как обычно немногословный,

Тронув за конец полушалка,

.Чтоб присела и Марья Петровна:

- День в делах, а поближе к ночи

Так бывает домой охота...

Вот и ходим, дорожки топчем,

Мы ведь с нею оба пехота.

Кисть платка тихонько покручивая,

Погрустнев, притомившись за день,

Вы сидите с мужем, задумчивая,

В потемневшее небо глядя.

На земле кругом все немецкое,

А луна нездешняя - русская.

И, песком посыпана, детская

Вьется небом дорожка узкая,

Вьется вдаль надо всем, что пройдено,

Над местами, где муж служил,

Над полями, где сын за родину

Честно голову положил,

Над Курильской грядой бессонною,

Где небось уж рассвет встает

И где ваша дочь гарнизонную

Службу с мужем своим несет, -

С тем, казавшимся вам отпетым,

С тем отчаянным, с тем проклятым

Капитаном, что из Посьета

Взял увез ее в сорок пятом...

А теперь давно, как ни странно,

Они счастливы оба с Машею,

И зовут майора Иваном,

Как Ивана Степаныча вашего.

Тянет в небе далекой гарью...

Хорошо, что не только тут,

Что вторые Иван да Марья

На Курилах где-то живут

И что всюду, где есть военный

Самый маленький городок,

Есть и этот, обыкновенный,

Неразлучный, как вы, цветок.

 

1954

 

Из дневника

 

Июнь. Интендантство.

Шинель с непривычки длинна.

Мать застыла в дверях. Что это значит?

Нет, она не заплачет. Что же делать – война!

«А во сколько твой поезд?»

И всё же заплачет.

Синий свет на платформах. Белорусский вокзал.

Кто-то долго целует.

               – Как ты сказал?

Милый, потише…  –

И мельканье подножек.

И ответа уже не услышать.

Из объятий, из слёз, из недоговоренных слов

Сразу в пекло, на землю,

В заиканье пулеметных стволов.

Только пыль на зубах.

И с убитого каска: бери!

И его же винтовка: бери!

И бомбежка – весь день,

И всю ночь, до рассвета.

Неподвижные, круглые, жёлтые, как фонари,

Над твоей головою – ракеты...

Да, война не такая, какой мы писали её, –

Это горькая штука...

 

1941

 

Изгнанник

 

Испанским республиканцам

Нет больше родины. Нет неба, нет земли.

Нет хлеба, нет воды. Все взято.

Земля. Он даже не успел в слезах, в пыли

Припасть к ней пересохшим ртом солдата.

Чужое море билось за кормой,

В чужое небо пену волн швыряя.

Чужие люди ехали «домой»,

Над ухом это слово повторяя.

Он знал язык. Они его жалели вслух

За костыли и за потертый ранец,

А он, к несчастью, не был глух,

Бездомная собака, иностранец.

Он высадился в Лондоне. Семь дней

Искал он комнату. Еще бы!

Ведь он искал чердак, чтоб был бедней

Последней лондонской трущобы.

И наконец нашел. В нем потолки текли,

На плитах пола промокали туфли,

Он на ночь у стены поставил костыли -

Они к утру от сырости разбухли.

Два раза в день спускался он в подвал

И медленно, скрывая нетерпенье,

Ел черствый здешний хлеб и запивал

Вонючим пивом за два пенни.

Он по ночам смотрел на потолок

И удивлялся, ничего не слыша:

Где «юнкерсы», где неба черный клок

И звезды сквозь разодранную крышу?

На третий месяц здесь, на чердаке,

Его нашел старик, прибывший с юга;

Старик был в штатском платье, в котелке,

Они едва смогли узнать друг друга.

Старик спешил. Он выложил на стол

Приказ и деньги - это означало,

Что первый час отчаянья прошел,

Пора домой, чтоб все начать сначала.

Но он не может. - Слышишь, не могу! -

Он показал на раненую ногу.

Старик молчал. - Ей-богу, я не лгу,

Я должен отдохнуть еще немного.

Старик молчал. - Еще хоть месяц так,

А там - пускай опять штыки, застенки, мавры.

Старик с улыбкой расстегнул пиджак

И вынул из кармана ветку лавра.

Три лавровых листка. Кто он такой,

Чтоб забывать на родину дорогу?

Он их смотрел на свет. Он гладил их рукой,

Губами осторожно трогал.

Как он посмел забыть? Три лавровых листка.

Что может быть прочней и проще?

Не все еще потеряно, пока

Там не завяли лавровые рощи.

Он в полночь выехал. Как родина близка,

Как долго пароход идет в тумане...

..................................

Когда он был убит, три лавровых листка

Среди бумаг нашли в его кармане.

 

1939

 

 

Казбек

 

Я наконец приехал на Кавказ,

И моему неопытному взору

В далекой дымке в первый раз

Видны сто раз описанные горы.

Но где я раньше видел эти две

Под самым небом сросшихся вершины,

Седины льдов на старой голове,

И тень лесов, и ледников плешины?

Я твердо помню - та же крутизна,

И те же льды, и так же снег не тает.

И разве только черного пятна

Посередине где-то не хватает.

Все те места, где я бывал, где рос,

Я в памяти перебираю робко...

И вдруг, соскучившись без папирос,

Берусь за папиросную коробку,

Так вот оно, пятно! На фоне синих гор,

Пришпорив так, что не угнаться,

На черном скакуне во весь опор

Летит джигит за три пятнадцать.

Как жаль, что часто память в нас живет

Не о дорогах, тропах, полустанках,

А о наклейках минеральных вод,

О марках вин и о консервных банках...

 

1938

 

Как говорят, тебя я разлюбил...

 

Как говорят, тебя я разлюбил,

И с этим спорить скучно и не надо.

Я у тебя пощады не просил,

Не буду и у них просить пощады.

Пускай доводят дело до конца

По всем статьям, не пожалев усердья,

Пусть судят наши грешные сердца,

Имея сами только так - предсердья.

 

1947

 

Капитану В. В. Михайличенко

 

Кто в будущее двинулся, держись,

Взад и вперед,

Взад и вперед до пота.

Порой подумаешь:

Вся наша жизнь

Сплошная ледокольная работа.

 

1975

 

Каретный переулок

 

За окном пепелища, дома черноребрые,

Снова холод, война и зима...

Написать тебе что-нибудь доброе-доброе?

Чтобы ты удивилась сама.

До сих пор я тебя добротою не баловал,

Не умел ни жалеть, ни прощать,

Слишком горькие шутки в разлуке откалывал.

Злом на зло привыкал отвечать.

Но сегодня тебя вдруг не злой, не упрямою,

Словно при смерти вижу, родной,

Словно это письмо вдруг последнее самое,

Словно кончил все счеты с тобой.

Начинаются русские песни запевочкой.

Ни с того ни с сего о другом:

Я сегодня хочу увидать тебя девочкой

В переулке с московским двором.

Увидать не любимой еще, не целованной,

Не знакомою, не женой,

Не казнимой еще и еще не балованной

Переменчивой женской судьбой.

Мы соседями были. Но знака секретного

Ты мальчишке подать не могла:

Позже на пять минут выходил я с Каретного,

Чем с Садовой навстречу ты шла.

Каждый день пять минут; то дурными, то добрыми

Были мимо летевшие дни.

Пять минут не могла подождать меня вовремя.

В десять лет обернулись они.

Нам по-взрослому любится и ненавидится,

Но, быть может, все эти года

Я бы отдал за то, чтоб с тобою увидеться

В переулке Каретном тогда.

Я б тебя оберег от тоски одиночества,

От измены и ласки чужой...

Впрочем, все это глупости. Просто мне хочется

С непривычки быть добрым с тобой.

Даже в горькие дни на судьбу я не сотую.

Как заведено, будем мы жить...

Но семнадцатилетним я все же советую

Раньше на пять минут выходить.

 

1942

 

Когда на выжженном плато...

 

Когда на выжженном плато

Лежал я под стеной огня,

Я думал: слава богу, что

Ты так далеко от меня,

Что ты не слышишь этот гром,

Что ты не видишь этот ад,

Что где-то в городе другом

Есть тихий дом и тихий сад,

Что вместо камня - там вода,

А вместо грома - кленов тень

И что со мною никогда

Ты не разделишь этот день.

Но стоит встретиться с тобой, -

И я хочу, чтоб каждый день,

Чтоб каждый час и каждый бой

За мной ходила ты, как тень.

Чтоб ты со мной делила хлеб,

Делила горести до слез.

Чтоб слепла ты, когда я слеп,

Чтоб мерзла ты, когда я мерз,

Чтоб страхом был твоим - мой страх,

Чтоб гневом был твоим - мой гнев,

Мой голос - на твоих губах

Чтоб был, едва с моих слетев,

Чтоб не сказали мне друзья,

Все разделявшие в судьбе:

- Она вдали, а рядом - я,

Чт эта женщина тебе?

Ведь не она с тобой была

В тот день в атаке и пальбе.

Ведь не она тебя спасла, -

Что эта женщина тебе?

Зачем теперь все с ней да с ней,

Как будто, в горе и беде

Всех заменив тебе друзей,

Она с тобой была везде?

Чтоб я друзьям ответить мог:

- Да, ты не видел, как она

Лежала, съежившись в комок,

Там, где огонь был как стена.

Да, ты забыл, она была

Со мной три самых черных дня,

Она тебе там помогла,

Когда ты вытащил меня.

И за спасение мое,

Когда я пил с тобой вдвоем,

Она - ты не видал ее -

Сидела третьей за столом.

 

1942

 

Когда со мной страданьем...

 

Когда со мной страданьем

Поделятся друзья,

Их лишним состраданьем

Не обижаю я.

Я их лечу разлукой

И переменой мест,

Лечу дорожной скукой

И сватовством невест.

Учу, как чай в жестянке

Запаривать в пути,

Как вдруг на полустанке

Красавицу найти,

Чтоб не скучать по году

О той, что всех милей,

Как разложить колоду

Из дам и королей,

И назло той, упрямой,

Наоборот, не в масть,

Найдя в колоде даму,

У короля украсть.

Но всю свою науку

Я б продал за совет,

Как самому мне руку

Не дать тебе в ответ,

Без губ твоих, без взгляда

Как выжить мне полдня,

Пока хоть раз пощады

Запросишь у меня.

 

1941, май

 

Красное и белое

 

Мне в этот день была обещана

Поездка в черные кварталы,

Прыжок сквозь город, через трещину,

Что никогда не зарастала,

Прикрыта, но не зарубцована

Ни повестями сердобольными,

Ни честной кровью Джона Броуна,

Ни Бичер-Стоу, ни Линкольнами.

Мы жили в той большой гостинице

(И это важно для рассказа),

Куда не каждый сразу кинется

И каждого не примут сразу,

Где ежедневно на рекламе,

От типографской краски влажной.

Отмечен номерами каждый,

Кто осчастливлен номерами;

Конечно - только знаменитый,

А знаменитых тут - засилие:

Два короля из недобитых,

Три президента из Бразилии,

Пять из подшефных стран помельче

И уж, конечно, мистер Черчилль.

И в этот самый дом-святилище,

Что нас в себя, скривясь, пустил еще,

Чтобы в Гарлем везти меня,

За мною среди бела дня

Должна заехать негритянка.

Я предложил: не будет лучше ли

Спуститься - ей и нам короче.

Но мой бывалый переводчик

Отрезал - что ни в коем случае,

Что это может вызвать вздорную,

А впрочем - здесь вполне обычную,

Мысль, что считаю неприличным я,

Чтоб в номер мой входила черная.

- Но я ж советский! - Что ж, тем более,

Она поднимется намеренно,

Чтоб в вас, советском, всею болью

Души и сердца быть уверенной. -

И я послушно час сидел еще,

Когда явилась провожатая,

Немолодая, чуть седеющая,

Спокойная, с губами сжатыми.

Там у себя - учитель в школе,

Здесь - и швейцар в дверях не сдвинется,

Здесь - черная, лишь силой воли

Прошедшая сквозь строй гостиницы.

Лифт занят был одними нами.

Чтоб с нами сократить общение,

Лифтер летел, от возмущения

Минуя цифры с этажами.

Обычно шумен, но не весел,

Был вестибюль окутан дымом

И ждал кого-то в сотнях кресел,

Не замечая шедших мимо.

Обычно.

Но на этот раз

Весь вестибюль глазел на нас.

Глазел на нас, вывертывая головы,

Глазел, сигар до рта не дотащив,

Глазел, как вдруг на улице на голого,

Как на возникший перед носом взрыв.

Мы двое были белы цветом кожи,

А женщина была черна,

И все же с нами цветом схожа

Среди всех них

была одна она.

Мы шли втроем навстречу глаз свинцу,

Шли взявшись под руки, через расстрел их,

Шли трое красных

через сотни белых,

Шли как пощечина по их лицу.

Я шкурой знал, когда сквозь строй прошел там,

Знал кожей сжатых кулаков своих:

Мир неделим на черных, смуглых, желтых,

А лишь на красных - нас,

и белых - их.

На белых - тех, что, если приглядеться,

Их вид на всех материках знаком,

На белых - тех, как мы их помним с детства,

В том самом смысле. Больше ни в каком.

На белых - тех, что в Африке ль, в Европе

Мы, красные, в пороховом дыму

В последний раз прорвем на Перекопе

И сбросим в море с берега в Крыму!

 

1948

 

 

Куда ни глянешь - без призора...

 

Куда ни глянешь - без призора,

Чуть от дороги шаг ступи,

Солончаковые озера

Как полотно лежат в степи,

В степной жаре, как будто рядом,

Их набеленные холсты.

Но ты, семь раз отмерив взглядом,

Отрежешь лишних две версты.

Пока до них дойдешь усталый

И там, где ждал глотка воды,

Найдешь соленые кристаллы,

Волн затвердевшие ряды.

Но рядом будет так похоже,

Что там глубокая вода...

Тебе придется лезть из кожи,

Чтоб как-нибудь попасть туда.

Ты час пройдешь и два и разве

Под вечер, вымокший и злой,

В конце концов найдешь над грязью

Воды в два пальца светлый слой.

Кто раз пошел - себя жестоко

Лишил покоя на земле,

Где все так близко и далеко,

Почти как в нашем ремесле.

 

1939

 

Кукла

 

Мы сняли куклу со штабной машины.

Спасая жизнь, ссылаясь на войну,

Три офицера - храбрые мужчины -

Ее в машине бросили одну.

Привязанная ниточкой за шею,

Она, бежать отчаявшись давно,

Смотрела на разбитые траншеи,

Дрожа в своем холодном кимоно.

Земли и бревен взорванные глыбы;

Кто не был мертв, тот был у нас в плену.

В тот день они и женщину могли бы,

Как эту куклу, бросить здесь одну...

Когда я вспоминаю пораженье,

Всю горечь их отчаянья и страх,

Я вижу не воронки в три сажени,

Не трупы на дымящихся кострах, -

Я вижу глаз ее косые щелки,

Пучок волос, затянутый узлом,

Я вижу куклу, на крученом шелке

Висящую за выбитым стеклом.

 

1939

 

Ледовое побоище

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ 1918 год

 

Всю ночь гремела канонада.

Был Псков обложен с трех сторон.

Красногвардейские отряды

С трудом пробились на перрон.

И следом во мгновенье ока

Со свистом ворвались сюда

Германцами до самых окон

Напичканные поезда.

Без всякой видимой причины

Один состав взлетел к чертям.

Сто три немецких нижних чина,

Три офицера были там.

На рельсах стыли лужи крови,

Остатки мяса и костей.

Так неприветливо во Пскове

Незваных встретили гостей!

В домах скрывались, свет гасили,

Был город темен и колюч.

У нас врагу не подносили

На золоченом блюде ключ.

Для устрашенья населенья

Был собран на Сенной парад.

Держа свирепое равненье,

Солдаты шли за рядом ряд.

Безмолвны и длинны, как рыбы,

Поставленные на хвосты;

Сам Леопольд Баварский прибыл

Раздать Железные кресты.

Германцы были в прочных касках,

Пронумерованных внутри

И сверху выкрашенных краской

Концерна «Фарбен Индустри».

А население молчало,

Смотрел в молчанье каждый дом.

Так на врагов глядят сначала,

Чтоб взять за глотку их потом.

Нашлась на целый город только

Пятерка сукиных детей,

С подобострастьем, с чувством, с толком

Встречавших «дорогих» гостей.

Пять городских землевладельцев,

Решив урвать себе кусок,

Сочли за выгодное дельце

Состряпать немцам адресок.

Они покорнейше просили:

Чтоб им именья возвратить,

Должны германцы пол-России

В ближайший месяц отхватить.

Один из них в особом мненье

Просил Сибири не забыть,

Он в тех краях имел именье

И не хотел внакладе быть.

На старой, выцветшей открытке

Запечатлелся тот момент:

Дворянчик, сухонький и жидкий,

Читает немцам документ.

Его козлиная бородка

(Но он теперь бородку сбрил!),

Его повадка и походка

(Но он походку изменил!),

Его шикарная визитка

(Но он давно визитку снял!) -

Его б теперь по той открытке

И сам фотограф не узнал.

Но если он не сдох и бродит

Вблизи границы по лесам,

Таких, как он, везде находят

По волчьим выцветшим глазам.

Он их не скроет кепкой мятой,

Он их не спрячет под очки,

Как на открытке, воровато

Глядят знакомые зрачки.

А немец, с ним заснятый рядом,

В гестапо где-нибудь сидит

И двадцать лет все тем же взглядом

На землю русскую глядит.

 

ГЛАВА ВТОРАЯ 1240 - 1242 годы

 

...перевЪть держаче съ НЪмци Пльсковичи

и подъвели ихъ Твердило Иванковичь

съ инЪми, и самъ поча владЪти Пльсковымъ

съ НЪмци, воюя села Новгородьская.

Новгородская Первая Летопись

 

Два дня, как Псков потерян нами,

И видно на сто верст окрест -

Над башней орденское знамя:

На белом поле черный крест.

В больших посадничьих палатах,

С кривой усмешкой на устах,

Сидит ливонец в черных латах

С крестами в десяти местах.

Сидит надменно, как на пире,

Поставив черный шлем в ногах

И по-хозяйски растопыря

Ступни в железных башмаках.

Ему легко далась победа,

Был мор, и глад, и недород.

На Новгород напали шведы,

Татары были у ворот.

Князек нашелся захудалый,

Из Пскова к немцам прибежав,

Он город на словах отдал им,

За это стол и кров стяжав.

Когда Изборск был взят измором

И самый Псков сожжен на треть,

Нашлись изменники, которым

Не дало вече руки греть.

Былого лишены почета,

Они, чтоб власть себе вернуть,

Не то что немцам - даже черту

Могли ворота распахнуть...

Ливонец смотрит вниз, на вече,

На черный плавающий дым.

Твердило - вор и переветчик -

Уселся в креслах рядом с ним.

Он был и в Риге, и в Вендене,

Ему везде кредит открыт,

Он, ластясь к немцу, об измене

С ним по-немецки говорит.

Он и друзья его просили

И просят вновь: собравши рать,

Должны ливонцы пол-России

В ближайший месяц отобрать.

Но рыжий немец смотрит мимо,

Туда, где, свесившись с зубцов,

Скрипят веревками под ними

Пять посиневших мертвецов.

Вчера, под мокрый вой метели,

В глухом проулке псковичи

На трех ливонцев налетели,

Не дав им выхватить мечи.

Но через час уже подмога

Вдоль узких уличек псковских

Прошла кровавою дорогой,

Топча убитых и живых.

Один кузнец, Онцыфор-Туча,

Пробился к городской стене

И вниз рванулся прямо с кручи

На рыцарском чужом коне.

За ним гнались, но не догнали,

С огнем по городу прошли,

Кого копьем не доконали,

Того веревкой извели.

Они висят. Под ними берег,

Над ними низкая луна,

Немецкий комтур Герман Деринг

Следит за ними из окна.

Он очень рад, что милосердный

Любезный рыцарский господь

Помог повесить дерзких смердов,

Поднявших руку на господ.

Они повешены надежно,

Он опечален только тем,

Что целый город невозможно

Развесить вдоль дубовых стен.

Но он приложит все усилья,

Недаром древний есть закон:

Где рыцаря на пядь впустили,

Там всю версту отхватит он.

Недаром, гордо выгнув выи,

Кривые закрутив усы,

Псковские топчут мостовые

Его христианнейшие псы.

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

 

...а инiи Пльсковичи вбЪжаша въ Новъ

городъ съ женами и съ дЪтьми...

Новгородская Первая Летопись

 

Уйдя от немцев сажен на сто,

Онцыфор, спешась, прыгнул в лес,

По грязи, по остаткам наста

С конем в овраг глубокий влез.

Он мимо пропустил погоню,

И конь не выдал - не заржал.

Недаром в жесткие ладони

Онцыфор храп его зажал.

Скорее в Новгород приехать!

Без отдыха, любой ценой!

Пусть длинное лесное эхо

Семь суток скачет за спиной!

Еще до первого ночлега

Заметил чей-то синий труп

И под завязшею телегой

Уже распухший конский круп.

Потом телеги шли все чаще,

И люди гнали напролом

Сквозь колкие лесные чащи,

Сквозь голый волчий бурелом.

Бросали дом и скарб и рвались

Из Пскова в Новгород. Всегда

Врагам России доставались

Одни пустые города.

На третий день над перевозом

Он увидал костры, мешки

И сотни сбившихся повозок

У серой вздувшейся реки.

Все ждали здесь, в грязи и стуже,

Чтоб лед с верховий пронесло.

Онцыфор снял с себя оружие,

С коня тяжелое седло.

На мокрый камень опустившись,

Стянул сапог, потом другой

И, широко перекрестившись,

Шагнул в волну босой ногой.

От стужи челюсти стучали,

С конем доплыл до скользких скал.

С другого берега кричали,

Чтоб в Новгород скорей скакал.

От холода себя не помня,

Он толком слов не расслыхал,

Но в знак того, что все исполнит,

Промокшей шапкой помахал.

Сквозь дождь и град, не обсыхая,

Онцыфор весь остаток дня

Гнал в Новгород, не отдыхая,

От пены белого коня.

Под вечер на глухом проселке

Среди затоптанной земли

На конский след напали волки

И с воем по следу пошли.

Но конь не выдал, слава богу,

Скакал сквозь лес всю ночь, пока

Не рухнул утром на дорогу,

Об землю грохнув седока.

Хозяин высвободил ногу,

Дорогу чертову кляня,

Зачем-то пальцами потрогал

Стеклянный, мокрый глаз коня.

Была немецкая коняга,

А послужила хорошо...

И запинающимся шагом

Онцыфор в Новгород пошел.

Да будь хоть перебиты ноги,

В дожде, грязи и темноте

Он две, он три б таких дороги

Прополз молчком на животе.

Был час обеденный. Суббота.

Конец торговле наступал,

Когда сквозь Спасские ворота

Онцыфор в Новгород попал.

Крича налево и направо,

Что псам ливонским отдан Псков,

Он брел, шатаясь, между лавок,

Навесов, кузниц и лотков.

И, наспех руки вытирая,

В подполья пряча сундуки,

В лари товары запирая,

На лавки вешая замки,

Вдоль всех рядов, толпой широкой,

На вече двинулись купцы,

Меньшие люди, хлебопеки,

Суконщики и кузнецы.

Вслед за посадником степенным,

Под мышки подхватив с земли,

На возвышенье по ступеням

Онцыфора приволокли.

И, приподнявшись через силу,

Окинув взглядом все кругом,

Он закричал, стуча в перила

Костлявым черным кулаком:

«Был Псков - и нету больше Пскова,

Пора кольчуги надевать,

Не то и вам придется скоро

Сапог немецкий целовать!»

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

 

На волость на Новгородскую въ то

врЪмя найдоше Литва, НЪмци, Чюдь и

поймаша по Луге кони вси и скотъ, не на

чемъ и орати по селамъ...

Летопись Первая Софийская

 

...послаши Новгородцы Спиридона Владыку

по Князя Александра Ярославлича.

Летопись Авраамки

 

Ливонцы в глубь Руси прорвались,

Дошли до Луги, Тесов пал.

Под самый Новгород, бахвалясь,

Ливонский мейстер подступал.

Пергамент подмахнув готовый,

Подвесив круглую печать,

Сам папа их поход крестовый

Благословил скорей начать.

Вели войну в ливонском духе:

Забрали все, что можно брать;

Детишки мрут от голодухи,

По селам не на чем орать.

Враг у ворот, а князь в отъезде,

Который месяц шел к концу,

Как он со всей дружиной вместе

В Переяславль ушел к отцу.

На то нашлась своя причина:

Князь Александр был мил, пока

Громила шведа и немчина

Его тяжелая рука.

Но, в Новгород придя с победой,

Он хвост боярам прищемил

И сразу стал не лучше шведа

Для них - не прошен и не мил.

Бояре верх на вече взяли,

Заткнув меньшому люду рот,

Дорогу князю показали

И проводили до ворот.

Теперь, когда с ливонской сворой

Пришлось жестоко враждовать,

Пошли на вече ссоры, споры:

Обратно звать или не звать.

Бояр с владыкою послали,

Но, кроме этих матерых,

Меньшими выбрали послами

Похудородней пятерых.

Чтоб князь верней пришел обратно,

Чтоб он покладистее был,

Послали тех людишек ратных,

С которыми он шведа бил.

Он помнил их - они на вече

Боярам всем наперекор

За князя поднимали речи

И с топорами лезли в спор.

Послали их, а к ним в придачу,

Чтоб вышли просьбы горячей,

Послали, выбрав наудачу,

Двоих спасенных псковичей.

Онцыфор ехал вместе с ними;

К Переяславлю десять дней

Пришлось дорогами лесными

Хлестать заморенных коней.

Уж третий день, как все посольство

Ответа ждет, баклуши бьет

И, проклиная хлебосольство,

В гостях у князя ест и пьет.

И, громыхая сапогами,

Уж третий день посольский дом

Большими меряет шагами

Архиепископ Спиридон.

Возок сломался - не помеха,

За пояс рясу подоткнув,

Он треть пути верхом проехал,

Ни разу не передохнув.

Он был попом военной складки,

Семь лет в ушкуйниках ходил

И новгородские порядки

До самой Вятки наводил.

Ему, вскормленному войною,

И нынче было б нипочем

И заменить стихарь бронею

И посох пастырский - мечом.

Три дня терпел он униженья,

Поклоны бил, дары носил,

Три дня, как снова на княженье

Он князя в Новгород просил;

Князь не торопится с ответом -

То водит за нос, то молчит...

Епископ ходит до рассвета

И об пол посохом стучит.

С рассветом встав, Онцыфор рядом

С другим приезжим псковичом

Прошел разок Торговым рядом,

Расспрашивая, что почем.

Товар пощупал по прилавкам,

Послушал колокольный гуд,

Сказал купцам переяславским,

Что против Пскова город худ.

Пошли назад. У поворота

В одной из башен крепостных,

Скрипя, раздвинулись ворота,

И князь проехал через них.

На скрип запора повернувшись,

Увидев княжеский шелом,

Два псковича, перемигнувшись,

Ему ударили челом.

Он задержался, поневоле

Их грудью конскою тесня.

«Бояре вас прислали, что ли?

Хотят разжалобить меня?»

Был жилист князь и тверд как камень,

Но не широк и ростом мал,

Не верилось, что он руками

Подковы конские ломал.

Лицом в отцовскую породу,

Он от всего отдельно нес

Большой суровый подбородок

И крючковатый жесткий нос.

Сидел, нахохлившись, высоко

В огромном боевом седле,

Как маленький и сильный сокол,

Сложивший крылья, на скале.

Не отзываясь, глядя прямо

В насечку княжеской брони,

Онцыфор повторял упрямо:

«От немцев нас оборони!»

Князь усмехнулся и внезапно,

Коня хлестнувши ремешком,

Поворотил его на запад

И погрозился кулаком.

Потом спросил сердито, быстро:

Как немцы вооружены,

Кого назначили в магистры

И крепко ль с Данией дружны.

И по глазам его колючим,

И по тому, как злился он,

Онцыфор понял - немцам лучше,

Не ждя его, убраться вон.

Онцыфор поднял к небу руку

В ожогах, в шрамах, в желваках

И закричал на всю округу,

Чтоб слышал бог на облаках:

«Пусть черт возьмет меня в геенну,

Пусть разразит на месте гром,

Когда я на псковскую стену

Не влезу первый с топором.

Коль не помру до той минуты,

Авось увидишь, князь, меня!»

Князь повернул на месте круто

И молча прочь погнал коня.

Был князь злопамятен. Изгнанья

Он новгородцам не простил,

Весь город плачем и стенаньем

Его б назад не возвратил.

Обиды не были забыты,

Он мог бы прочь прогнать посла,

Но, покрывая все обиды,

К пришельцам ненависть росла.

Острей, чем все, давно он слышал,

Как в гости к нам они ползут,

Неутомимее, чем мыши,

Границу русскую грызут.

Они влезают к нам под кровлю,

За каждым прячутся кустом,

Где не с мечами - там с торговлей,

Где не с торговлей - там с крестом.

Они ползут. И глуп тот будет,

Кто слишком поздно вынет меч,

Кто из-за ссор своих забудет

Чуму ливонскую пресечь.

Князь клялся раз и вновь клянется:

Руси ливонцам не видать.

Он даже в Новгород вернется,

Чтоб им под зад коленкой дать.

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

 

Онъ же вскорЪ градъ Псковъ изгна и

НЪмець изсеЪче, а инехъ повяза и градъ

освободи отъ безбожныхъ НЪмець...

Псковская Вторая Летопись

 

Князь первым делом взял Копорье,

Немецкий городок сломал,

Немецких кнехтов в Приозерье

Кого убил, кого поймал.

Созвав войска, собрав обозы,

Дождавшись суздальских полков,

Зимой, в трескучие морозы

Он обложил внезапно Псков.

Зажат Великой и Псковою,

Дубовой обведен стеной,

Псков поднимался головою

Над всей окрестной стороной.

А над высокими стенами,

Отрезав в город вход и въезд,

Торчало орденское знамя -

На белом поле черный крест.

Построясь клином журавлиным,

Из-за окрестного леска

К полудню в псковскую долину

Ворвались русские войска.

Сам князь, накинув кожух новый

Поверх железной чешуи,

Скакал прямым путем ко Пскову,

Опередив полки свои.

Шли псковичи и ладожане,

Шли ижоряне, емь и весь,

Шли хлопы, смерды, горожане -

Здесь Новгород собрался весь.

На время отложив аршины,

Шли житьи люди и купцы,

Из них собрали по дружине

Все новгородские Концы.

Неслись, показывая удаль,

Дружины на конях своих;

Переяславль, Владимир, Суздаль

Прислали на подмогу их.

Повеселевший перед боем,

Седобородый старый волк,

Архиепископ за собою

Вел конный свой владычный полк.

В подушках прыгая седельных,

Вцепясь с отвычки в повода,

Бояре ехали отдельно,

За каждым челядь в два ряда.

Всех, даже самых старых, жирных,

Давно ушедших на покой,

Сам князь из вотчин их обширных

Железной выудил рукой.

Из них любой когда-то бился,

Ходил за Новгород в поход,

Да конь издох, поход забылся,

И меч ржавел который год.

Но князь их всех лишил покоя -

Чем на печи околевать,

Не лучше ль под стеной псковскою

Во чистом поле воевать?

Уже давно бояре стали

Нелюбы князю. Их мечам,

Доспехам их из грузной стали,

Их несговорчивым речам

Предпочитал людишек ратных

В простой кольчуге с топором -

Он испытал их многократно

И поминал всегда добром!

Во всю дорогу он, со злости

Со всеми наравне гоня,

Не дал погреть боярам кости,

Ни снять броню, ни слезть с коня.

.....................................................

Всходило солнце. Стало видно -

Щиты немецкие горят.

Ливонцы на стенах обидно

По-басурмански говорят.

Князь в боевом седле пригнулся,

Коня застывшего рванул,

К дружине с лету повернулся

И плеткой в воздухе махнул.

На башнях зная каждый выступ,

Зацепки, щелки и сучки,

В молчанье первыми на приступ

Псковские ринулись полки.

Князь увидал, как бородатый

Залезть на башню норовил

Пскович, с которым он когда-то

В Переяславле говорил.

Онцыфор полз все выше, выше,

Рукою доставал карниз,

С трудом вскарабкался на крышу

И вражье знамя сдернул вниз.

В клочки полотнище порвавши,

Он отшвырнул их далеко

И, на ладони поплевавши,

Из крыши выдернул древко.

Был Псков отбит. У стен повсюду

Валялись мертвые тела.

И кровь со стуком, как в посуду,

По бревнам на землю текла,

А на стене, взывая к мести,

Все так же свесившись с зубцов,

Качались в ряд на старом месте

Пять полусгнивших мертвецов.

Они в бою с незваным гостем

Здесь положили свой живот,

И снег и дождь сечет их кости,

И гложет червь, и ворон рвет.

Схороним их в земных потемках

И клятву вечную дадим -

Ливонским псам и их потомкам

Ни пяди мы не отдадим!

Был Псков опустошен пожаром,

В дома завален снегом вход -

Христовы рыцари недаром

Тут похозяйничали год.

Князь Александр расположился

В той горнице, где комтур жил.

Как видно, комтур тут обжился -

Валялась плеть из бычьих жил,

В печи поленья дотлевали,

Забытый пес дремал в тепле

И недопитые стояли

Два фряжских кубка на столе.

Сам комтур словно канул в воду

Метель закрыла все путы.

В такую чертову погоду

Ему далеко не уйти.

Под топорами боевыми

Все остальные полегли.

Всего троих сгребли живыми

И к Александру привели.

Они вели себя надменно,

Вполне уверены, что князь

Их всех отпустит непременно,

На выкуп орденский польстясь.

Один из них, отставив ногу,

Губами гордо пожевал,

Спросил по-русски князя: много ль

Тот взять за них бы пожелал?

Князь непритворно удивился:

Ливонцев сызмальства любя,

Он сам скорей бы удавился,

Чем отпустил их от себя.

А чтоб им жить, на Псков любуясь,

Чтоб сверху город был видней,

Пусть башню выберут любую,

И он повесит их на ней.

Наутро, чуть еще светало,

Князь приказал трубить в рога:

Дружинам русским не пристало,

На печке сидя, ждать врага.

Скорей! Не дав ему очнуться,

Не давши раны зализать,

Через границу дотянуться,

В берлоге зверя наказать.

Был воздух полон храпом конским,

Железным звяканьем удил.

На запад, к рубежам ливонским,

Князь ополчение водил.

И, проходя под псковской башней,

Войска видали в вышине,

Как три властителя вчерашних

Висели молча на стене.

Они глядели вниз на ели,

На сотни верст чужой земли,

На все, чем овладеть хотели,

Но, к их досаде, не смогли.

..........................................................

Коням в бока вгоняя шпоры,

Скакали прочь под гром подков

Ливонец и князек, который

Им на словах запродал Псков.

Два друга в Ригу за подмогой

Спешили по глухим лесам

И мрачно грызлись всю дорогу,

Как подобает грызться псам.

Сжимая в ярости поводья,

Князька ливонец укорял:

«Где Псков? Где псковские угодья,

Что на словах ты покорял?

Зачем ты клялся нам напрасно,

Что плохи русские войска?..»

И кулаком, от стужи красным,

Он тряс под носом у князька.

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

 

...и бысть сЪча ту велика НЪмцевъ и

Чюди...

Новгородская Первая Летопись

 

На голубом и мокроватом

Чудском потрескивавшем льду

В шесть тыщ семьсот пятидесятом

От сотворения году,

В субботу, пятого апреля,

Сырой рассветною порой

Передовые рассмотрели

Идущих немцев темный строй.

На шапках - перья птиц веселых,

На шлемах - конские хвосты.

Над ними на древках тяжелых

Качались черные кресты.

Оруженосцы сзади гордо

Везли фамильные щиты,

На них гербов медвежьи морды,

Оружье, башни и цветы.

Все было дьявольски красиво,

Как будто эти господа,

Уже сломивши нашу силу,

Гулять отправились сюда.

Ну что ж, сведем полки с полками,

Довольно с нас посольств, измен,

Ошую нас Вороний Камень

И одесную нас Узмень.

Под нами лед, над нами небо,

За нами наши города,

Ни леса, ни земли, ни хлеба

Не взять вам больше никогда.

Всю ночь, треща смолой, горели

За нами красные костры.

Мы перед боем руки грели,

Чтоб не скользили топоры.

Углом вперед, от всех особо,

Одеты в шубы, в армяки,

Стояли темные от злобы

Псковские пешие полки.

Их немцы доняли железом,

Угнали их детей и жен,

Их двор пограблен, скот порезан,

Посев потоптан, дом сожжен.

Их князь поставил в середину,

Чтоб первый приняли напор, -

Надежен в черную годину

Мужицкий кованый топор!

Князь перед русскими полками

Коня с разлета повернул,

Закованными в сталь руками

Под облака сердито ткнул.

«Пусть с немцами нас бог рассудит

Без проволочек тут, на льду,

При нас мечи, и, будь что будет,

Поможем божьему суду!»

Князь поскакал к прибрежным скалам,

На них вскарабкавшись с трудом,

Высокий выступ отыскал он,

Откуда видно все кругом.

И оглянулся. Где-то сзади,

Среди деревьев и камней,

Его полки стоят в засаде,

Держа на привязи коней.

А впереди, по звонким льдинам

Гремя тяжелой чешуей,

Ливонцы едут грозным клином -

Свиной железной головой.

Был первый натиск немцев страшен.

В пехоту русскую углом

Двумя рядами конных башен

Они врубились напролом.

Как в бурю гневные барашки,

Среди немецких шишаков

Мелькали белые рубашки,

Бараньи шапки мужиков.

В рубахах стираных нательных,

Тулупы на землю швырнув,

Они бросались в бой смертельный,

Широко ворот распахнув.

Так легче бить врага с размаху,

А коли надо умирать,

Так лучше чистую рубаху

Своею кровью замарать.

Они с открытыми глазами

На немцев голой грудью шли,

До кости пальцы разрезая,

Склоняли копья до земли.

И там, где копья пригибались,

Они в отчаянной резне

Сквозь строй немецкий прорубались

Плечом к плечу, спиной к спине.

Онцыфор в глубь рядов пробился,

С помятой шеей и ребром,

Вертясь и прыгая, рубился

Большим тяжелым топором.

Семь раз топор его поднялся,

Семь раз коробилась броня,

Семь раз ливонец наклонялся

И с лязгом рушился с коня.

С восьмым, последним по зароку,

Онцыфор стал лицом к лицу,

Когда его девятый сбоку

Мечом ударил по крестцу.

Онцыфор молча обернулся,

С трудом собрал остаток сил,

На немца рыжего рванулся

И топором его скосил.

Они свалились наземь рядом

И долго дрались в толкотне.

Онцыфор помутневшим взглядом

Заметил щель в его броне.

С ладони кожу обдирая,

Пролез он всею пятерней

Туда, где шлем немецкий краем

Неплотно сцеплен был с броней.

И, при последнем издыханье.

Он в пальцах, жестких и худых,

Смертельно стиснул на прощанье

Мясистый рыцарский кадык.

Уже смешались люди, кони,

Мечи, секиры, топоры,

А князь по-прежнему спокойно

Следил за битвою с горы.

Лицо замерзло, как нарочно,

Он шлем к уздечке пристегнул

И шапку с волчьей оторочкой

На лоб и уши натянул.

Его дружинники скучали,

Топтались кони, тлел костер.

Бояре старые ворчали:

«Иль меч у князя не остер?

Не так дрались отцы и деды

За свой удел, за город свой.

Бросались в бой, ища победы,

Рискуя княжьей головой!»

Князь молча слушал разговоры,

Насупясь на коне сидел;

Сегодня он спасал не город,

Не вотчину, не свой удел.

Сегодня силой всенародной

Он путь ливонцам закрывал,

И тот, кто рисковал сегодня, -

Тот всею Русью рисковал.

Пускай бояре брешут дружно -

Он видел все, он твердо знал,

Когда полкам засадным нужно

Подать условленный сигнал.

И, только выждав, чтоб ливонцы,

Смешав ряды, втянулись в бой,

Он, полыхнув мечом на солнце.

Повел дружину за собой.

Подняв мечи из русской стали,

Нагнув копейные древки,

Из леса с криком вылетали

Новогородские полки.

По льду летели с лязгом, с громом,

К мохнатым гривам наклонясь;

И первым на коне огромном

В немецкий строй врубился князь.

И, отступая перед князем,

Бросая копья и щиты,

С коней валились немцы наземь,

Воздев железные персты.

Гнедые кони горячились,

Из-под копыт вздымали прах,

Тела по снегу волочились,

Завязнув в узких стременах.

Стоял суровый беспорядок

Железа, крови и воды.

На месте рыцарских отрядов

Легли кровавые следы.

Одни лежали, захлебнувшись

В кровавой ледяной воде,

Другие мчались прочь, пригнувшись,

Трусливо шпоря лошадей.

Под ними лошади тонули,

Под ними дыбом лед вставал,

Их стремена на дно тянули,

Им панцирь выплыть не давал.

Брело под взглядами косыми

Немало пойманных господ,

Впервые пятками босыми

Прилежно шлепая об лед.

И князь, едва остыв от свалки,

Из-под руки уже следил,

Как беглецов остаток жалкий

К ливонским землям уходил.

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ 1918 год

 

Не затихала канонада.

Был город полуокружен,

Красноармейские отряды

В него ломились с трех сторон.

Германцы, бросив оборону,

Покрытые промозглой тьмой,

Поспешно метили вагоны:

«Нах Дейтчлянд» - стало быть, домой!

Скорей! Не солоно хлебнувши,

В грязи, в пыли, к вокзалу шли

Из той земли, где год минувший

Они бесплодно провели.

А впрочем, уж не столь бесплодно

Все, что успели и смогли,

Они из Пскова благородно

В свой фатерлянд перевезли.

Тянули скопом, без разбора,

Листы железа с крыш псковских,

Комплект физических приборов

Из двух гимназий городских.

Со склада - лесоматерьялы,

Из элеватора - зерно,

Из госпиталя - одеяла,

С завода - хлебное вино.

Окончив все труды дневные,

Под вечер выходил отряд

И ручки медные дверные

Снимал со всех дверей подряд.

Сейчас - уже при отступленье -

Герр лейтенант с большим трудом

Смог удержаться от стремленья

Еще обшарить каждый дом.

Он с горечью, как кот на сало,

Смотрел на дверь, где, как назло,

Щеколда медная сияла,

Начищенная, как стекло.

Они уж больше не грозились

Взять Петроград. Наоборот,

С большой поспешностью грузились

И отбывали от ворот.

Гудки последних эшелонов,

Ряды погашенных окон,

И на последнем из вагонов

Последний путевой огонь.

Что ж, добрый путь! Пускай расскажут,

Как прелести чужой земли

Столь приглянулись им, что даже

Иные спать в нее легли!

На кладбище псковском осталась

Большая серая скала,

Она широко распласталась

Под сенью прусского орла.

И по ранжиру, с чувством меры,

Вокруг нее погребены

Отдельно унтер-офицеры,

Отдельно нижние чины.

Мне жаль солдат. Они служили,

Дрались, не зная за кого,

Бесславно головы сложили

Вдали от Рейна своего.

Мне жаль солдат. Но раз ты прибыл

Чужой порядок насаждать -

Ты стал врагом. И кто бы ни был -

Пощады ты не вправе ждать.

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ 1937 год

 

Сейчас, когда за школьной партой

«Майн Кампф» зубрят ученики

И наци пальцами по картам

Россию делят на куски,

Мы им напомним по порядку -

Сначала грозный день, когда

Семь верст ливонцы без оглядки

Бежали прочь с Чудского льда.

Потом напомним день паденья

Последних орденских знамен,

Когда отдавший все владенья

Был Русью Орден упразднен.

Напомним памятную дату,

Когда Берлин дрожмя дрожал,

Когда от русского солдата

Великий Фридрих вспять бежал.

Напомним им по старым картам

Места, где смерть свою нашли

Прусски, вместе с Бонапартом

Искавшие чужой земли.

Напомним, чтоб не забывали,

Как на ноябрьском холоду

Мы прочь штыками выбивали

Их в восемнадцатом году.

За годом год перелистаем.

Не раз, не два за семь веков,

Оружьем новеньким блистая,

К нам шли ряды чужих полков.

Но, прошлый опыт повторяя,

Они бежали с русских нив,

Оружье на пути теряя

И мертвецов не схоронив.

В своих музеях мы скопили

За много битв, за семь веков

Ряды покрытых старой пылью

Чужих штандартов и значков.

Как мы уже тогда их били,

Пусть вспомнят эти господа,

А мы сейчас сильней, чем были.

И будет грозен час, когда,

Не забывая, не прощая,

Одним движением вперед,

Свою отчизну защищая,

Пойдет разгневанный народ.

Когда-нибудь, сойдясь с друзьями,

Мы вспомним через много лет,

Что в землю врезан был краями

Жестокий гусеничный след,

Что мял хлеба сапог солдата,

Что нам навстречу шла война,

Что к западу от нас когда-то

Была фашистская страна.

Настанет день, когда свободу

Завоевавшему в бою,

Фашизм стряхнувшему народу

Мы руку подадим свою.

В тот день под радостные клики

Мы будем славить всей страной

Освобожденный и великий

Народ Германии родной.

Мы верим в это, так и будет,

Не нынче-завтра грохнет бой,

Не нынче-завтра нас разбудит

Горнист военною трубой.

«И если гром великий грянет

Над сворой псов и палачей,

Для нас все так же солнце станет

Сиять огнем своих лучей».

 

1937

 

Летаргия

 

В детстве быль мне бабка рассказала

Об ожившей девушке в гробу,

Как она металась и рыдала,

Проклиная страшную судьбу,

Как, услышав неземные звуки,

Сняв с усопшей тяжкий гнет земли,

Выраженье небывалой муки

Люди на лице ее прочли.

И в жару, подняв глаза сухие,

Мать свою я трепетно просил,

Чтоб меня, спася от летаргии,

Двадцать дней никто не хоронил.

Мы любовь свою сгубили сами,

При смерти она, из ночи в ночь

Просит пересохшими губами

Ей помочь. А чем нам ей помочь?

Завтра отлетит от губ дыханье,

А потом, осенним мокрым днем,

Горсть земли ей бросив на прощанье,

Крест на ней поставим и уйдем.

Ну, а вдруг она, не как другие,

Нас навеки бросить не смогла,

Вдруг ее не смерть, а летаргия

В мертвый мир обманом увела?

Мы уже готовим оправданья,

Суетные круглые слова,

А она еще в жару страданья

Что-то шепчет нам, полужива.

Слушай же ее, пока не поздно,

Слышишь ты, как хочет она жить,

Как нас молит - трепетно и грозно

Двадцать дней ее не хоронить!

 

1944

 

Любовь

 

Случается, в стране чужой

Среди людей сидишь, как свой,

Не важно - ты или другой,

Сидишь до слез им дорогой

За то, что ты - не просто ты, -

Есть люди лучше и умней, -

За то, что есть в тебе черты

Далекой родины твоей!

С тобою люди говорят

Так,

и в глаза твои глядят

Так,

и ответный ловят взгляд

Так -

будто не с тобой сидят

Так -

будто не один до дна

Ты всей душою им открыт,

А будто вся твоя страна

В гостях в их комнате сидит.

И если в домике простом

Последний грош идет ребром,

Чтоб только угостить тебя, -

И будь что будет там потом;

И если среди ночи двух

Своих детей разбудит мать,

Чтобы твое пожатье рук

Потом не раз им вспоминать;

И если с митинга сквозь строй

Фашистской молодой шпаны

Ведут тебя, прикрыв собой,

Три парня, словно три стены, -

Себе не вздумай, не присвой

Всей силы этих чувств людских:

Знай твердо, что виновник их

Не ты - народ великий твой.

В любви к тебе был виноват

И бородатый тот солдат,

Что с пулеметом Зимний брал,

Когда в пеленках ты орал,

И тот селькор, что за колхоз

Пошел бесстрашно под обрез,

И тот, кто строил Днепрогэс,

Когда еще ты в школе рос,

И тот боец в донских степях,

Что пал лицом на дымный снег,

И пленный тот, что в лагерях

Семь наций поднял на побег.

И если выпадает честь

Тебе в чужой стране, вдали,

Принять всю разом, всю, что есть,

Любовь, что люди берегли, -

Быть почтальоном для нее

И то неслыханный почет.

Пусть в сердце малое твое,

Как в сумку, вся она втечет -

Ни капли не присвоив сам, -

Ты человек, а не страна, -

Доставь ее по адресам,

Куда отправлена она!

 

1954

 

* * *

 

Майор привез мальчишку на лафете.

Погибла мать. Сын не простился с ней.

За десять лет на том и этом свете

Ему зачтутся эти десять дней.

 

Его везли из крепости, из Бреста.

Был исцарапан пулями лафет.

Отцу казалось, что надежней места

Отныне в мире для ребенка нет.

 

Отец был ранен, и разбита пушка.

Привязанный к щиту, чтоб не упал,

Прижав к груди заснувшую игрушку,

Седой мальчишка на лафете спал.

 

Мы шли ему навстречу из России.

Проснувшись, он махал войскам рукой...

Ты говоришь, что есть ещё другие,

Что я там был и мне пора домой...

 

Ты это горе знаешь понаслышке,

А нам оно оборвало сердца.

Кто раз увидел этого мальчишку,

Домой прийти не сможет до конца.

 

Я должен видеть теми же глазами,

Которыми я плакал там, в пыли,

Как тот мальчишка возвратится с нами

И поцелует горсть своей земли.

 

За все, чем мы с тобою дорожили,

Призвал нас к бою воинский закон.

Теперь мой дом не там, где прежде жили,

А там, где отнят у мальчишки он.

 

1941

 

Мальчик

 

Когда твоя тяжелая машина

Пошла к земле, ломаясь и гремя,

И черный столб взбешенного бензина

Поднялся над кабиною стоймя,

Сжимая руль в огне последней вспышки,

Разбитый и притиснутый к земле,

Конечно, ты не думал о мальчишке,

Который жил в Клину или Орле;

Как ты, не знавший головокруженья,

Как ты, он был упрям, драчлив и смел,

И самое прямое отношенье

К тебе, в тот день погибшему, имел.

Пятнадцать лет он медленно и твердо

Лез в небеса, упрямо сжав штурвал,

И все тобой не взятые рекорды

Он дерзкою рукой завоевал.

Когда его тяжелая машина

Перед посадкой встала на дыбы

И, как жестянка, сплющилась кабина,

Задев за телеграфные столбы,

Сжимая руль в огне последней вспышки,

Придавленный к обугленной траве,

Он тоже не подумал о мальчишке,

Который рос в Чите или в Москве...

Когда ужо известно, что в газетах

Назавтра будет черная кайма,

Мне хочется, поднявшись до рассвета,

Врываться в незнакомые дома,

Искать ту неизвестную квартиру,

Где спит, уже витая в облатках,

Мальчишка - рыжий маленький задира,

Весь в ссадинах, веснушках, синяках.

 

1939

 

 

Матери Бориса Горбатова

 

Даже не поверилось сначала:

Моряки, одесские ребята,

Стоя у Хайфонского причала,

Красят теплоход «Борис Горбатов».

Я давно не виделся

с Борисом.

Говорят: здоров, всей грудью дышит,

Ходит быстро. Жалко только - писем

Нам, своим товарищам, не пишет.

У него хорошая работа,

Он всегда любил ее такую,

Только перебрался из пехоты

На другую службу, на морскую.

Мама, сын Ваш ходит где-то в море

Что Вы живы, может быть, не зная,

Мама, сядьте, напишите Боре,

Пусть в ответ хотя бы просигналит.

Ну, а если сам Вас не услышит,

Где-нибудь с короткого привала

Капитан Вам за него напишет,

Так оно и на войне бывало...

 

1962

 

Механик

 

Я знаю, что книгами и речами

Пилота прославят и без меня.

Я лучше скажу о том, кто ночами

С ним рядом просиживал у огня,

Кто вместе с пилотом пил спирт и воду,

Кто с ним пополам по Москве скучал,

Кто в самую дьявольскую погоду

Сто раз провожал его и встречал.

Я помню, как мы друзей провожали

Куда-нибудь в летние отпуска;

Как были щедры мы, как долго держали

Их руки в своих до второго звонка.

Но как прощаться, когда по тревоге

Машина уходит в небо винтом?

И, руки раскинув, расставив ноги,

В степи остаешься стоять крестом.

Полнеба окинув усталым взглядом,

Ты молча ложишься лицом в траву;

Тут все наизусть, тут давно не надо

Смотреть в надоевшую синеву.

Ты знаешь по опыту и по слуху:

Сейчас за грядой песчаных горбов

С ударами, еле слышными уху,

Обрушилось десять черных столбов.

Чья мать потеряет сегодня сына?

Чей друг заночует в палатке один?

С одинаковым дымом горит резина,

Одинаково вспыхивает бензин.

Никогда еще в небе так поздно он не был.

Сквозь палатку зажегся первый огонь.

Ты, как доктор, угрюмо слушаешь небо,

Трубкой к нему приложив ладонь.

Нет, когда мы справлялись об опозданье,

Выходили встречать к «Полярной стреле»,

Нет, мы с вами не знали цепы ожиданья -

Ремесла остающихся на земле.

 

1939

 

Митинг в Канаде

 

Я вышел на трибуну, в зал,

Мне зал напоминал войну,

А тишина - ту тишину,

Что обрывает первый залп.

Мы были предупреждены

О том, что первых три ряда

Нас освистать пришли сюда

В знак объявленья нам войны.

Я вышел и увидел их,

Их в трех рядах, их в двух шагах,

Их - злобных, сытых, молодых,

В плащах, со жвачками в зубах,

В карман - рука, зубов оскал,

Подошвы - на ногу нога...

Так вот оно, лицо врага!

А сзади только черный зал,

И я не вижу лиц друзей,

Хотя они, наверно, есть,

Хотя они, наверно, здесь.

Но их ряды - там, где темней,

Наверно там, наверно так,

Но пусть хоть их глаза горят,

Чтоб я их видел, как маяк!

За третьим рядом полный мрак,

В лицо мне курит первый ряд.

Почувствовав почти ожог,

Шагнув, я начинаю речь.

Ее начало - как прыжок

В атаку, чтоб уже не лечь:

- Россия, Сталин, Сталинград! -

Три первые ряда молчат.

Но где-то сзади легкий шум,

И, прежде чем пришло на ум,

Через молчащие ряды,

Вдруг, как обвал, как вал воды,

Как сдвинувшаяся гора,

Навстречу рушится «ура»!

Уж за полночь, и далеко,

А митинг все еще идет,

И зал встает, и зал поет,

И в зале дышится легко.

А первых три ряда молчат,

Молчат, чтоб не было беды,

Молчат, набравши в рот воды,

Молчат - четвертый час подряд!

.................................

Но я конца не рассказал,

А он простой: теперь, когда

Войной грозят нам, я всегда

Припоминаю этот зал.

Зал!

А не первых три ряда.

 

1948

 

* * *

 

Мне хочется назвать тебя женой

За то, что так другие не назвали,

Что в старый дом мой, сломанный войной,

Ты снова гостьей явишься едва ли.

 

За то, что я желал тебе и зла,

За то, что редко ты меня жалела,

За то, что, просьб не ждя моих, пришла

Ко мне в ту ночь, когда сама хотела.

 

Мне хочется назвать тебя женой

Не для того, чтоб всем сказать об этом,

Не потому, что ты давно со мной,

По всем досужим сплетням и приметам.

 

Твоей я не тщеславлюсь красотой,

Ни громким именем, что ты носила,

С меня довольно нежной, тайной, той,

Что в дом ко мне неслышно приходила.

 

Сравнятся в славе смертью имена,

И красота, как станция, минует,

И, постарев, владелица одна

Себя к своим портретам приревнует.

 

Мне хочется назвать тебя женой

За то, что бесконечны дни разлуки,

Что слишком многим, кто сейчас со мной,

Должны глаза закрыть чужие руки.

 

За то, что ты правдивою была,

Любить мне не давала обещанья

И в первый раз, что любишь,– солгала

В последний час солдатского прощанья.

 

Кем стала ты? Моей или чужой?

Отсюда сердцем мне не дотянуться...

Прости, что я зову тебя женой

По праву тех, кто может не вернуться.

 

1941

 

Музыка

 

1

Я жил над школой музыкальной,

По коридорам, подо мной,

То скрипки плавно и печально,

Как рыбы, плыли под водой,

То, словно утром непогожим

Дождь, ударявший в желоба,

Вопила все одно и то же,

Одно и то же все - труба.

Потом играли на рояле:

До-си! Си-до! Туда-сюда!

Как будто чью-то выбивали

Из тела душу навсегда.

2

Когда изобразить я в пьесе захочу

Тоску, которая, к несчастью, не подвластна

Ни нашему армейскому врачу,

Ни женщине, что нас лечить согласна,

Ни даже той, что вдалеке от нас,

Казалось бы, понять и прилететь могла бы,

Ту самую тоску, что третий день сейчас

Так властно на меня накладывает лапы, -

Моя ремарка будет коротка:

Семь нот эпиграфом поставивши вначале,

Я просто напишу: «Тоска,

Внизу играют на рояле».

3

Три дня живу в пустом немецком доме,

Пишу статью, как будто воз везу,

И нету никого со мною, кроме

Моей тоски да музыки внизу.

Идут дожди. Затишье. Где-то там

Раз в день лениво вспыхнет канонада.

Шофер за мною ходит по пятам:

- Машина не нужна? - Пока не надо.

Шофер скучает тоже. Там, внизу,

Он на рояль накладывает руки

И выжимает каждый день слезу

Одной и той же песенкой - разлуки.

Он предлагал, по дружбе, - перестать:

- Раз грусть берет, так в пол бы постучали...

Но эта песня мне сейчас под стать

Своей жестокой простотой печали.

Уж, видно, так родились мы на свет,

Берет за сердце самое простое.

Для человека - университет

В минуты эти ничего не стоит.

Он слушает расстроенный рояль

И пение попутчика-солдата.

Ему себя до слез, ужасно жаль.

И кажется, что счастлив был когда-то.

И кажется ему, что он умрет,

Что все, как в песне, непременно будет,

И пуля прямо в сердце попадет,

И верная жена его забудет.

Нет, я не попрошу здесь: «Замолчи!»

Здесь власть твоя. Услышь из страшной дали

И там сама тихонько постучи,

Чтоб здесь играть мне песню перестали.

 

1943

 

Мурманские дневники

 

У окружкома на виду

Висела карта. Там на льду

С утра в кочующий кружок

Втыкали маленький флажок.

Гостиница полным-полна.

Портье метались дотемна,

Распределяя номера.

Швейцары с заднего двора

Наверх тянули тюфяки.

За ними на второй этаж,

Стащив замерзшие очки,

Влезал воздушный экипаж.

Пилоты сутки шли впотьмах,

Они давно отвыкли спать,

Им было странно, что в домах

Есть лампа, печка и кровать.

Да, прямо скажем, этот край

Нельзя назвать дорогой в рай.

Здесь жестко спать, здесь трудно жить,

Здесь можно голову сложить.

Здесь, приступив к любым делам,

Мы мир делили пополам:

Врагов встречаешь - уничтожь,

Друзей встречаешь - поделись.

Мы здесь любили и дрались,

Мы здесь страдали. Ну и что ж?

Не на кисельных берегах

Рождалось мужество. Как мы,

Оно в дырявых сапогах

Шло с Печенги до Муксольмы.

У окружкома на виду

Большая карта. Там на льду

С утра в кочующий кружок

Втыкают маленький флажок,

Там, где, мозоля нам глаза,

Легла на глобус бирюза,

На деле там черным-черно,

Там солнца не было давно.

За тыщу верст среди глубин

На льду темнеет бивуак.

Но там, где четверо мужчин

И на древке советский флаг,

Там можно стать к руке рука,

Касаясь спинами древка,

И, как испытанный сигнал,

Запеть «Интернационал».

Пусть будет голос хрипл и груб,

Пускай с растрескавшихся губ

Слетает песня чуть слышна -

Ее и так поймет страна.

Гостиница полным-полна.

Над низкой бухтою туман,

Девятибалльная волна

Ревет у входа в океан.

К Ял-Майнену, оставив порт,

В свирепый шторм ушли суда.

Семисаженная вода

Перелетает через борт.

Бушует норд. Вчера Москва

Послала дирижабль. Ни зги!

По радио сквозь вой пурги

Едва доносятся слова.

Бушует норд. Радист в углу,

Охрипнув, кроет целый мир:

Он разгребает, как золу,

Остывший и пустой эфир.

Где дирижабль? Стряслась беда...

Бушует норд. В двухстах верстах

Был слышен взрыв. Сейчас туда

Отправлен экстренный состав.

За эту ночь еще пришло

Два самолета. Не до сна.

Весь окружком не спит. Светло,

Гостиница полным-полна.

Сегодня в восемь пять утра

Нашли разбившихся. В дугу

Согнулся остов. На снегу

Живые грелись у костра.

Был выполнен солдатский долг,

В гробы положены тела.

Их до ближайшего села

Сопровождает местный полк.

Другим летели помогать -

Погибли сами. Чтоб не лгать -

Удар тяжел. Но на земле

Есть племя храбрых. Говорят,

Что в ту же ночь другой отряд

Ушел на новом корабле.

У окружкома на виду

Большая карта. Там на льду

С утра в кочующий прыжок

Втыкают маленький флажок.

Всю ночь с винтовкой, как всегда,

Вдоль рейда ходит часовой.

Тут ждут ледовые суда

В готовности двухчасовой.

До кромки льда пять дней пути.

Крепчает норд. Еще в порту,

Товарищ, крепче прикрути

Все, что нетвердо на борту,

Поближе к топкам и котлам

Всю ночь механики стоят,

Всю ночь штормит, - быть может, нам

Большие жертвы предстоят.

В больницу привезен пилот.

Он весь - один сплошной ожог.

Лишь от бровей - глаза и рот -

Незабинтованный кружок,

Он говорит с трудом: - Когда

Стряслась с гондолою беда,

Когда в кабине свет погас,

Я стал на ощупь шарить газ,

Меня швырнуло по борту.

Где ручка газа? Кровь во рту.

Об радиатор, об углы,

Об потолки и об полы.

Где ручка? На десятый раз

Я выключил проклятый газ.

Напрасный труд! Сквозь верхний люк

Врывалось пламя. Через щель

Внизу я видел снег и ель.

Тогда, сдирая кожу с рук,

Я вылез вниз. Кругом меня

Свистало зарево огня.

Я в снег зарылся с головой,

Не чувствуя ни рук, ни ног,

Я полз по снегу, чуть живой,

Трясясь от боли, как щенок.

Меня перенесли к костру.

Нас всех живых осталось шесть.

Всем было плохо. Лишь к утру

Мы захотели спать и есть.

Обломки тлели. Тишина.

Лишь изредка в полночный мрак

Взлетал нагретый докрасна

Еще один запасный бак.

Всю ночь нас пробирала дрожь.

Нам было всем как острый нож

Смотреть туда, где на снегу

Тлел остов, выгнутый в дугу.

Забыв на миг свою беду,

Мы представляли, что на льду,

Вот так же сидя, как и мы,

К огню придвинувши пимы,

Четыре наших парня ждут,

Когда им помощь подадут.

Нам холодно. Им холодней:

Они сидят там много дней.

Уже кончается зима.

А где же мы? Вода кругом...

Чтоб не сойти совсем с ума,

Нам надо думать о другом.

Что ж, о другом - так о другом!

Давай о самом дорогом.

Но что ж и мне и всем другим

Казалось самым дорогим?

Вот так же сидя, как и мы,

К огню придвинувши пимы,

Четыре парня молча ждут,

Когда им помощь подадут... -

Ночь. На кровати летчик спит.

Сестра всю ночь над ним сидит.

Он беспокойный, он такой -

Он может встать. Да что покой?

Как может предписать покой

Тот врач, который в свой черед

С утра дрожащею рукой

Газету в ящике берет?

На старой, милой нам земле

Есть много мужества. Оно

Не в холе, воле и тепле,

Не в колыбели рождено.

Лишь мещанин придумать мог

Мир без страстей и без тревог;

Не только к звукам арф и лир

Мы будем приучать детей.

Мир коммунизма - дерзкий мир

Больших желаний и страстей.

Где пограничные столбы,

Там встанут клены и дубы,

Но яростней, чем до сих пор,

Затеют внуки день за днем

Жестокий спор, упрямый спор

С водой, землею и огнем.

Чтоб все стихии нам взнуздать,

Чтоб все оковы расковать,

Придется холодать, страдать,

Быть может, жизнью рисковать.

На талом льду за тыщу верст,

Где снег колюч и ветер черств,

Четыре наших парня ждут,

Когда им помощь подадут.

Есть в звуке твердых их имен,

В чертах тревожной их судьбы

Начало завтрашних времен,

Прообраз будущей борьбы.

Я вижу: где-то вдалеке,

На льду, на утлом островке,

На стратоплане, на Луне,

В опасности, спиной к спине,

Одежду, хлеб и кров деля,

Горсть земляков подмоги ждет.

И вся союзная земля

К своим на выручку идет.

И на флагштоках всех судов

Плывет вперед сквозь снег и мрак,

Сквозь стаи туч, сквозь горы льдов

Земного шара гордый флаг.

 

1938

 

Мы не увидимся с тобой...

 

Мы не увидимся с тобой,

А женщина еще не знала;

Бродя по городу со мной,

Тебя живого вспоминала.

Но чем ей горе облегчить,

Когда солдатскою судьбою

Я сам назавтра, может быть,

Сравняюсь где-нибудь с тобою?

И будет женщине другой -

Все повторяется сначала -

Вернувшийся товарищ мой,

Как я, весь вечер лгать устало.

Печальна участь нас, друзей,

Мы все поймем и не осудим

И все-таки о мертвом ей

Напоминать некстати будем.

Ее спасем не мы, а тот,

Кто руки на плечи положит,

Не зная мертвого, придет

И позабыть его поможет.

 

1941

 

 

Мы оба с тобою из племени...

 

Мы оба с тобою из племени,

Где если дружить - так дружить,

Где смело прошедшего времени

Не терпят в глаголе «любить».

Так лучше представь меня мертвого,

Такого, чтоб вспомнить добром,

Не осенью сорок четвертого,

А где-нибудь в сорок втором.

Где мужество я обнаруживал,

Где строго, как юноша, жил,

Где, верно, любви я заслуживал

И все-таки не заслужил.

Представь себе Север, метельную

Полярную ночь на снегу,

Представь себе рану смертельную

И то, что я встать не могу;

Представь себе это известие

В то трудное время мое,

Когда еще дальше предместия

Не занял я сердце твое,

Когда за горами, за долами

Жила ты, другого любя,

Когда из огня да и в полымя

Меж нами бросало тебя.

Давай с тобой так и условимся:

Тогдашний - я умер. Бог с ним.

А с нынешним мной - остановимся

И заново поговорим.

 

1945

 

* * *

 

На час запомнив имена,–

Здесь память долгой не бывает,–

Мужчины говорят: «Война...» –

И наспех женщин обнимают.

 

Спасибо той, что так легко,

Не требуя, чтоб звали милой,

Другую, ту, что далеко,

Им торопливо заменила.

 

Она возлюбленных чужих

Здесь пожалела, как умела,

В недобрый час согрела их

Теплом неласкового тела.

 

А им, которым в бой пора

И до любви дожить едва ли,

Всё легче помнить, что вчера

Хоть чьи-то руки обнимали.

 

Я не сужу их, так и знай.

На час, позволенный войною,

Необходим нехитрый рай

Для тех, кто послабей душою.

 

Пусть будет всё не так, не то,

Но вспомнить в час последней муки

Пускай чужие, но зато

Вчерашние глаза и руки.

 

В другое время, может быть,

И я бы прожил час с чужою,

Но в эти дни не изменить

Тебе ни телом, ни душою.

 

Как раз от горя, от того,

Что вряд ли вновь тебя увижу,

В разлуке сердца своего

Я слабодушьем не унижу.

 

Случайной лаской не согрет,

До смерти не простясь с тобою,

Я милых губ печальный след

Навек оставлю за собою.

 

1941

 

 

Навеки врублен в память поколений

Тот год в крови,

Тот снег

И та страна,

Которой даже мысль была странна -

Что можно перед кем-то - на колени.

Страна, где жил

И где не умер Ленин.

Хоть помним и другие имена,

И в чем - заслуга их,

И в чем - вина.

 

1971

 

Над Лаосом

 

Война не вписана в билеты

На этот рейс Аэрофлота,

Но существует рядом, где-то

В пятнадцати минутах лёта.

И если б выключить турбины,

То мы, летящие по кромке,

Услышали бы, как там мины

Укладываются в воронки.

Да, странные теперь бывают

Международные маршруты:

Здесь нас везут,

там - убивают,

А расстояние - минуты!

Но что всего странней -

как будто

Назло войне, напутав что-то,

Взяв три билета от Калькутты

На этот рейс Аэрофлота,

Одетые чудаковато,

Как дьяконы, длинноволосы,

Американские ребята

Летят над джунглями Лаоса.

Ремни защелкнув привязные,

Летят всю ночь впритык с войною,

Чтоб сжечь на митинге в Ханое

Свои повестки призывные.

Летят, незримо руки стиснув,

От всех отчуждены пока,

Похожи на парашютистов

За полминуты до прыжка...

 

1962

 

Над сном монастыря девичьего...

 

Над сном монастыря девичьего

Все тихо на сто верст окрест.

На высоте полета птичьего

Над крышей порыжелый крест.

Монашки ходят, в домотканое

Одетые, как век назад,

А мне опять, как окаянному,

Спешить куда глаза глядят.

С заиндевевшими шоферами

Мне к ночи где-то надо быть,

Кого-то мучить разговорами,

В землянке с кем-то водку пить.

Как я бы рад, сказать по совести,

Вдруг ни к кому и никогда,

Вдруг, как в старинной скучной повести,

Жить как стоячая вода.

Описывать чужие горести,

Мечтать, глядеть тебе в глаза.

Нельзя, как в дождь на третьей скорости

Нельзя нажать на тормоза.

 

1945

 

* * *

 

Над чёрным носом нашей субмарины

Взошла Венера – странная звезда.

От женских ласк отвыкшие мужчины,

Как женщину, мы ждем её сюда.

 

Она, как ты, восходит все позднее,

И, нарушая ход небесных тел,

Другие звёзды всходят рядом с нею,

Гораздо ближе, чем бы я хотел.

 

Они горят трусливо и бесстыже.

Я никогда не буду в их числе,

Пускай они к тебе на небе ближе,

Чем я, тобой забытый на земле.

 

Я не прощусь с опасностью земною,

Чтоб в мирном небе мёрзнуть, как они,

Стань лучше ты падучею звездою,

Ко мне на землю руки протяни.

 

На небе любят женщину от скуки

И отпускают с миром, не скорбя...

Ты упадёшь ко мне в земные руки,

Я не звезда. Я удержу тебя.

 

1941

 

* * *

 

Напоминает море – море.

Напоминают горы – горы.

Напоминает горе – горе;

Одно – другое.

 

Чужого горя не бывает,

Кто это подтвердить боится, –

Наверно, или убивает,

Или готовится в убийцы...

 

1970

 

 

Наш политрук

 

Я хочу рассказать сегодня

О политруке нашей роты.

Он войну начинал на границе

И погиб, в первый раз, под Смоленском.

В черном небе, когда умирал он,

Не было и проблеска победы.

- В бой за Родину! - крикнул он хрипло.

В бой за Ста... - так смерть обрубила.

Сколько б самой горькой и страшной

С этим именем связанной правды

Мы потом ни брали на плечи,

Это тоже было правдой в то время.

С ней он умер, пошел под пули.

Он второй раз погиб в Сталинграде

В первый день, в первый час прорыва,

Не увидев, как мы фашистам

Начинаем платить по счету.

Умирая, другие люди

Шепчут: «Мама» - и стонут: «Больно».

Он зубами скрипнул: - Обидно! -

Видно, больше всего на свете

Знать хотел он: как будет дальше?

В третий раз он умер под Курском,

Когда мы им хребет ломали.

День был жарким-жарким. А небо -

Синим-синим. На плащ-палатке

Мы в тени сожженного «тигра»

Умирающего положили.

Привалившись к земле щекою,

Он лежал и упрямо слушал

Уходивший на запад голос

Своего последнего боя.

А в четвертый раз умирал он

За днепровскою переправой,

На плацдарме, на пятачке.

Умирал от потери крови.

Он не клял судьбу, не ругался.

Мы его не могли доставить

Через Днепр обратно на левый.

Он был рад, что, по крайней мере,

Умирает на этом, правом,

Хотя Днепр увидел впервые

В это утро, в день своей смерти,

Хотя родом на этот раз он

Был не киевский, не полтавский,

А из дальней Караганды.

У него было длинное имя,

У политрука нашей роты,

За четыре кровавых года

Так война его удлинила,

Что в одну строку не упишешь:

Иванов его было имя,

И Гриценко, и Кондратович,

Акопян, Мурацов, Долидзе,

И опять Иванов, и Лацис,

Тугельбаев, Слуцкий, и снова

Иванов, и опять Гриценко...

На политрука нашей роты

Наградных написали гору.

Раза три-четыре успели

Наградить его перед строем,

Ну, а чаще не успевали

Или в госпиталях вручали.

Две награды отдали семьям,

А одна, - говорят, большая, -

Его так до сих пор и ищет...

Когда умер в четвертый раз он,

Уже видно было победу,

Но война войной оставалась,

И на длинной ее дороге

Еще много раз погибал он.

Восемь раз копали могилы,

Восемь тел его мы зарыли:

Трижды в русскую, в русскую, в русскую,

В украинскую, в украинскую,

И еще один - в белорусскую,

На седьмой раз - в братскую польскую,

На восьмой - в немецкую землю.

На девятый раз он не умер.

Он дошел до Берлина с нами,

С перевязанной головою

На ступеньках рейхстага снялся

С нами вместе, со всею ротой.

И невидимо для незнавших

Восемь политруков стояло

Рядом с ним, с девятым, дошедшим.

Это было так, потому что

Всю дорогу, четыре года,

Они были душою роты,

А душа, говорят, бессмертна!

Не попы, а мы, коммунисты,

Говорим, что она бессмертна,

Если наше смертное тело,

Не страшась, мы сожгли в огне

На Отечественной войне.

Где же наш политрук девятый?

Говорят - секретарь райкома,

Говорят - бригадир в колхозе,

Говорят - дипломат на Кубе,

Говорят - в жилотдел послали,

Чтоб на совесть все, без обмана...

Говорят - в Партийном контроле,

Восстанавливая справедливость,

День и ночь сидел над делами,

Что касались живых и мертвых,

Что остались от тех недобрых,

Столько бед принесших времен...

Очевидно, разные люди

Его в разных местах встречают -

Вот и разное говорят.

Видно, был он в войну не только

В нашей с вами стрелковой роте...

 

1961

 

Не лги - анатом!...

 

Не лги - анатом!

Скажи - патолог:

Раз путь наш долог -

Смерть вышлют на дом?

Исчадье ада

Иль божий агнец -

Всем вышлют на дом -

Таков диагноз?

А если - в поле?

А если - пуля?

- То божья воля,

Его пилюля!

 

1973

 

Не пишется проза, не пишется...

 

...Не пишется проза, не пишется,

И, словно забытые сны,

Все рифмы какие-то слышатся,

Оттуда, из нашей войны.

Прожектор, по памяти шарящий,

Как будто мне хочет помочь -

Рифмует «товарищ» с «пожарищем»

Всю эту бессонную ночь...

 

1970

 

Не раз видав, как умирали...

 

Не раз видав, как умирали

В боях товарищи мои,

Я утверждаю: не витали

Над ними образы ничьи.

На небе, средь дымов сраженья,

Над полем смерти до сих пор

Ни разу женского виденья

Нежданно мой не встретил взор.

И в миг кровавого тумана,

Когда товарищ умирал,

Воздушною рукою раны

Ему никто не врачевал.

Когда он с жизнью расставался,

Кругом него был воздух пуст

И образ нежный не касался

Губами холодевших уст.

И если даже с тайной силой

Вдали, в предчувствии, в тоске

Она в тот миг шептала: «Милый», -

На скорбном женском языке,

Он не увидел это слово

На милых дрогнувших губах,

Все было дымно и багрово

В последний миг в его глазах.

....................................

Со мной прощаясь на рассвете

Перед отъездом, раз и два

Ты повтори мне все на свете

Неповторимые слова.

Я навсегда возьму с собою

Звук слов твоих, вкус губ твоих.

Пускай не лгут. На поле боя

Ничто мне не напомнит их.

 

1943

 

* * *

 

Не сердитесь – к лучшему,

Что, себя не мучая,

Вам пишу от случая

До другого случая.

 

Письма пишут разные:

Слёзные, болезные,

Иногда прекрасные,

Чаще – бесполезные.

 

В письмах всё не скажется

И не всё услышится,

В письмах всё нам кажется,

Что не так напишется.

 

Коль вернусь – так суженых

Некогда отчитывать,

А убьют – так хуже нет

Письма перечитывать.

 

Чтобы вам не бедствовать,

Не возить их тачкою,

Будут путешествовать

С вами тонкой пачкою.

 

А замужней станете,

Обо мне заплачете –

Их легко достанете

И легко припрячете.

 

От него, ревнивого,

Затворившись в комнате,

Вы меня, ленивого,

Добрым словом вспомните.

 

Скажете, что к лучшему,

Память вам не мучая,

Он писал от случая

До другого случая.

 

1941

 

Не той, что из сказок, не той, что с пеленок...

 

Не той, что из сказок, не той, что с пеленок,

Не той, что была по учебникам пройдена,

А той, что пылала в глазах воспаленных,

А той, что рыдала, - запомнил я Родину.

И вижу ее, накануне победы,

Не каменной, бронзовой, славой увенчанной,

А очи проплакавшей, идя сквозь беды,

Все снесшей, все вынесшей русскою, женщиной.

 

1945

 

Не тут, так там

 

Все было: страшно и нестрашно,

Казалось, что не там, так тут...

Неужто под конец так важно:

Где три аршина вам дадут?

На том ли, знаменитом, тесном,

Где клином тот и этот свет,

Где требуются, как известно,

Звонки и письма в Моссовет?

Всем, кто любил вас, так некстати

Тот бой, за смертью по пятам!

На слезы - время им оставьте,

Скажите им: не тут - так там...

 

1974

 

 

Немец

 

В Берлине, на холодной сцене,

Пел немец, раненный в Испании,

По обвинению в измене

Казненный за глаза заранее,

Пять раз друзьями похороненный,

Пять раз гестапо провороненный,

То гримированный, то в тюрьмах ломанный,

То вновь иголкой в стог оброненный.

Воскресший, бледный, как видение,

Стоял он, шрамом изуродованный,

Как документ Сопротивления,

Вдруг в этом зале обнародованный.

Он пел в разрушенном Берлине

Все, что когда-то пел в Испании,

Все, что внутри, как в карантине,

Сидело в нем семь лет молчания.

Менялись оболочки тела,

Походки, паспорта и платья.

Но, молча душу сжав в объятья,

В нем песня еле слышно пела,

Она охрипла и болела,

Она в жару на досках билась,

Она в застенках огрубела

И в одиночках простудилась.

Она явилась в этом зале,

Где так давно ее не пели.

Одни, узнав ее, рыдали,

Другие глаз поднять не смели.

Над тем, кто предал ее на муки,

Она в молчанье постояла

И тихо положила руки

На плечи тех, кого узнала.

Все видели, она одета

Из-под Мадрида, прямо с фронта:

В плащ и кожанку с пистолетом

И тельманку с значком Рот Фронта.

А тот, кто пел ее, казалось,

Не пел ее, а шел в сраженье,

И пересохших губ движенье,

Как ветер боя, лиц касалось.

......................................

Мы шли с концерта с ним, усталым,

Обнявшись, как солдат с солдатом,

По тем разрушенным кварталам,

Где я шел в мае сорок пятом.

Я с этим немцем шел, как с братом,

Шел длинным каменным кладбищем,

Недавно - взятым и проклятым,

Сегодня - просто пепелищем.

И я скорбел с ним, с немцем этим,

Что, в тюрьмы загнан и поборот,

Давно когда-то, в тридцать третьем,

Он не сумел спасти свой город.

 

1948

 

Ненужные воспоминания...

 

Ненужные воспоминания

Придут, когда их не зовут,

Как лишние переиздания

Книг, без которых - проживут!

Всем весом, всею грудой пыльною

Налягут так, что, чуть дыша,

Вдруг заскрипит и - даже сильная -

Прогнется, как доска, душа.

 

1970

 

Нет!

 

Отбыв пять лет, последним утром он

В тюремную контору приведен.

Там ждет его из Токио пакет,

Где в каждом пункте только «да» и «нет».

Признал ли он божественность микадо?

Клянется ль впредь не преступать закон?

И, наконец, свои былые взгляды

Согласен ли проклясть публично он?

Окно открыто. Лепестки от вишен

Летит в него, шепча, что спор излишен.

Тюремщик подал кисточку и тушь

И молча ждет - ловец усталых душ.

Но, от дыханья воли только вздрогнув,

Не глядя на летящий белый цвет,

Упрямый каторжник рисует: «Нет!» -

Спокойный, как железо, иероглиф

Рисует. И уходит на пять лет.

И та же вновь тюремная контора,

И тот тюремщик - только постарел,

И те же вишни, лепесток с которых

На твой халат пять лет назад присел.

И тот же самый иероглиф: «Нет!»,

Который ты рисуешь раз в пять лет.

И до конца войны за две недели,

О чем, конечно, ты не можешь знать,

Ты и тюремщик - оба поседели -

В конторе той встречаетесь опять.

Твои виски белы, как вишен цвет,

Но той же черной тушью: «Нет» и «Нет»!

...............................................

Я увидал товарища Токуда

На митинге в токийских мастерских,

В пяти минутах от тюрьмы, откуда

Он вышел сквозь пятнадцать лет своих.

Он был неговорливый и спокойный;

Усталый лоб, упрямый рот,

Пиджак, в который, разбросав конвойных,

Его одели прямо у ворот,

И шарф на шее, старый, шерстяной,

Повязанный рабочею рукой.

Наверно, он в минуту покушенья,

Все в тот же самый свой пиджак одет,

Врагам бросал все то же слово: - Нет!

Нет! Нет! И нет! -

Как все пятнадцать лет

От заключенья до освобожденья.

И смерть пошла у ног его кружить

Не просто прихотью безумца злого,

А чтоб убить с ним вместе это слово,

Как будто можно Коммунизм убить.

 

1948

 

Новогодний тост

 

Своей судьбе смотреть в глаза

надо

И слушать точки и тире

раций.

Как раз сейчас, за тыщу верст,

рядом,

За «Дранг нах Остен» - пиво пьют

наци.

Друзья, тревожиться сейчас

стоит,

Республика опять в кольце

волчьем.

Итак, поднимем этот тост

стоя

И выпьем нынче в первый раз

молча,

За тех, кому за пулемет

браться,

За тех, кому с винтовкой быть

дружным,

За всех, кто знает, что глагол

«драться» -

Глагол печальный, но порой

нужный.

За тех, кто вдруг, из тишины

комнат,

Пойдет в огонь, где он еще

не был.

За тех, кто тост мой через год

вспомнит

В чужой земле и под чужим

небом!

 

1937

 

Новогодняя ночь в Токио

 

Новогодняя ночь,

новогодняя ночь!

Новогодняя - первая после войны.

Как бы дома хотел я ее провести,

чтобы - я,

чтобы - ты,

чтоб - друзья...

Но нельзя!

И ничем не помочь,

и ничьей тут вины:

просто за семь тыщ верст

и еще три версты

этой ночью мне вышло на пост заступать,

есть и пить,

и исправно бокал поднимать,

и вставать,

и садиться,

и снова вставать

на далекой, как Марс, неуютной земле.

«Мистер Симонов» - карточка там на столе,

чтоб средь мистеров прочих

нашел свой прибор,

чтобы с кем посадили -

с тем и вол разговор.

И сидит он, твой снова уехавший муж,

и встает он, твой писем не пишущий друг,

за столом, среди чуждых ему тел и душ,

оглядев эти пьющие души вокруг,

и со скрипом на трудном, чужом языке

краткий спич произносит с бокалом в руке.

Пьют соседи, тот спич разобрав приблизительно.

А за окнами дождик японский, пронзительный,

а за окнами Токио в щебне и камне...

Как твоя бы сейчас пригодилась рука мне -

просто тихо пожать,

просто знать, что вдвоем.

Мол, не то пережили, -

и это переживем...

А вообще говоря - ничего не случилось;

просто думали - вместе, и не получилось!

Я сижу за столом,

не за тем, где мне были бы рады,

а за этим,

где мне

никого ровным счетом не надо:

ни вот этого рыжего, как огонь,

истукана,

что напротив, как конь,

пьет стакан за стаканом,

ни соседа - майора, жующего

с хрустом креветки,

ни того вон, непьющего

парня из ихней разведки,

ни второго соседа,

он, кажется, тоже - оттуда

и следит всю беседу,

чтобы моя не пустела посуда;

даже этого, ласкового,

с нашивкой «Морская пехота»,

что все время вытаскивает

разные детские фото, -

и его мне не надо,

хоть, кажется, он без затей -

и, по первому взгляду,

действительно любит детей.

До того мне тут пусто,

до того - никого,

что в Москве тебе чувства

не понять моего!

А в остальном с моею персоной

тут никаких не стрясется страстей.

Новый год. В клубе местного гарнизона

пьют здоровье русских гостей;

у нас в порядке и «пассы» и визы,

и Берлин еще слишком недавно

и полковник,

прикрыв улыбкою вызов,

как солдат,

пьет за нас -

за бывших солдат!

Это завтра они нам палки в колеса

будут совать изо всех обочин!

Это завтра они устроят допросы

говорившим со мной японским рабочим,

это завтра они, чтоб не ехал на шахту,

не продадут мне билета на поезд.

Это завтра шпиков трехсменную вахту

к нам приставят,

«за нашу жизнь

беспокоясь»!

Насуют провожатых, как в горло кости,

чтоб ни с кем не встречались, - дадут нам бой!

Все это - завтра!

А пока - мы гости:

- Хелс ту ю!

- Рашен солджерс!

- Рашен фрэндс!

- Рашен бойс!

..................................

Новогодняя ночь,

новогодняя ночь!

Не была ль ты поверкою после войны,

как мы в силах по дому тоску превозмочь

и как правилам боя остались верны

на пороге «холодной войны»?

Нам мечталась та ночь

вся в огнях,

в чудесах,

вся одетая в русской зимы красоту,

а досталось ту ночь

простоять на часах,

под чужими дождями,

на дальнем посту!

Ни чудес, ни огней,

ничего -

разводящим видней,

где поставить кого.

 

1954

 

Номера в Медвежьей Горе

 

- Какой вам номер дать? - Не все ль равно,

Мне нужно в этом зимнем городке -

Чтоб спать - тюфяк, чтобы дышать - окно,

И ключ, чтоб забывать его в замке.

Я в комнате, где вот уж сколько лет

Все оставляют мелкие следы:

Кто прошлогодний проездной билет,

Кто горстку пепла, кто стакан воды.

Я сам приехал, я сюда не зван.

Здесь полотенце, скрученное в жгут,

И зыбкий стол, и вытертый диван

Наверняка меня переживут.

Но все-таки, пока я здесь жилец,

Я сдвину шкаф, поставлю стол углом

И даже дыма несколько колец

Для красоты развешу над столом.

А если без особого труда

Удастся просьбу выполнить мою, -

Пусть за окном натянут провода,

На каждый посадив по воробью.

 

1938

 

Ночной полет

 

Мы летели над Словенией,

Через фронт, наперекрест,

Над ночным передвижением

Немцев, шедших на Триест.

Словно в доме перевернутом,

Так, что окна под тобой,

В люке, инеем подернутом,

Горы шли внизу гурьбой.

Я лежал на дне под буркою,

Словно в животе кита,

Слыша, как за переборкою

Леденеет высота.

Ночь была почти стеклянная,

Только выхлопов огонь,

Только трубка деревянная

Согревала мне ладонь.

Ровно сорок на термометре.

Ртути вытянулась нить.

Где-то на шестом километре

Ни курить, ни говорить.

Тянет спать, как под сугробами,

И сквозь сон нельзя дышать.

Словно воздух весь испробован

И другого негде взять.

Хорошо, наверно, летчикам;

Там, в кабине, кислород -

Ясно слышу, как клокочет он,

Как по трубкам он течет.

Чувствую по губ движению,

Как хочу их умолять,

Чтоб и мне, хоть на мгновение,

Дали трубку - подышать.

Чуть не при смерти влетаю я,

Сбив растаявшую слезу,

Прямо в море, в огни Италии,

Нарастающие внизу.

................................................

А утром просто пили чай

С домашнею черешнею,

И кто-то бросил невзначай

Два слова про вчерашнее.

Чтобы не думать до зари,

Вчера решили с вечера:

Приборов в самолете три,

А нас в полете четверо;

Стакнулся с штурманом пилот

До вылета, заранее,

И кислород не брали в рот

Со мною за компанию.

Смеялся летный весь состав

Над этим приключением,

Ему по-русски не придав

Особого значения.

Сидели дачною семьей,

Московскими знакомыми,

Пилот, радист и штурман мой

Под ветками с лимонами.

Пусть нам сопутствует в боях

И в странствиях рискованных

Богатство лишь в одном - в друзьях,

Вперед не приготовленных,

Таких, чтоб верность под огнем

И выручка соседская,

Таких, чтоб там, где вы втроем,

Четвертой - Власть Советская.

Таких, чтоб нежность - между дел,

И дружба не болтливая,

Таких, с какими там сидел

На берегу залива я.

Далеко мир. Далеко дом,

И Черное, и Балтика...

Лениво плещет за окном

Чужая Адриатика.

 

1944

 

 

Ночь перед бессмертием

 

Умер парень где-то

на земле Яванской

В душный и дождливый

зимний день январский,

Умер, не покаявшись,

не сказав ни звука,

У стены тюремной

из старого бамбука.

Умер с ясным взглядом,

умер с сердцем чистым,

Умер, как положено

это коммунистам.

А в тюремной камере

в ночь перед расстрелом

Он увидел землю

в оперенье белом;

Белые, как хлопок,

елей вереницы;

Серые, как порох,

от страданья лица.

Он увидел Горки -

русское селенье,

Где в январский снежный

день скончался Ленин.

Парень видел это

сердцем, а не глазом,

Потому что снега

не встречал ни разу,

Никогда не видел,

как качались ели,

Но он знал, что люди

там над гробом пели.

Он не знал по-русски,

по-явански знал он:

Род людской воспрянет

с Интернационалом.

Ленин был всю ночь с ним;

он не знал по-нашему,

По-явански Ленина

он всю ночь расспрашивал.

И когда товарищ

Ленин, все ответив,

Из тюремной камеры

вышел на рассвете,

В кандалах поднявшись

с пола на колени,

На стене он кровью

нацарапал: «Ленин».

Это было зимним

утром, на рассвете,

В камере на Яве

в ночь перед бессмертьем.

Потому бессмертьем,

что бессмертье это

Есть не только в буквах,

видных всему свету,

У стены Кремлевской

перед нами прямо

Врезанных навеки

там в гранит и мрамор,

Но и в этих буквах,

после утра пыток

На стене бамбуковой

завтра же замытых.

 

1949

 

Однополчане

 

Как будто мы уже в походе,

Военным шагом, как и я,

По многим улицам проходят

Мои ближайшие друзья;

Не те, с которыми зубрили

За партой первые азы,

Не те, с которыми мы брили

Едва заметные усы.

Мы с ними не пивали чая,

Хлеб не делили пополам,

Они, меня не замечая,

Идут по собственным делам.

Но будет день - и по разверстке

В окоп мы рядом попадем,

Поделим хлеб и на завертку

Углы от писем оторвем.

Пустой консервною жестянкой

Воды для друга зачерпнем

И запасной его портянкой

Больную ногу подвернем.

Под Кенигсбергом на рассвете

Мы будем ранены вдвоем,

Отбудем месяц в лазарете,

И выживем, и в бой пойдем.

Святая ярость наступленья,

Боев жестокая страда

Завяжут наше поколенье

В железный узел, навсегда.

 

1938

 

Опыт верлибра

 

...Верлибр

(фр.) - термин, определяющий

широкий и недостаточно ясно очерченный

круг явлений в стихосложении XX в.

К. Л. Э., т. VI, стр. 709

Сегодня, перед обедом, пятого сентября,

Я, находясь в Турции,

Вернее, в ее территориальных водах,

Решил, что годы идут

И, чтобы успеть сочинить

Побольше стихов на разные темы,

Мне пора прощаться с рифмами.

Боже мой, сколько времени

Я угробил на их поиски,

Считал, что ищу свои,

А находил чужие.

Чаще всего

Так оно и бывает,

Только не все признаются.

То ли дело верлибр

С его изумительным принципом:

«В огороде бузина,

А в Киеве дядька»,

Который теперь называется

«Потоком сознания»!

Взяв его за основу,

Остается только разбить

Все, что придет в голову,

На строчки разной длины,

Вот вам и верлибр!

Мы стоим в бухте Книдас,

Боясь ветра

И не боясь радио,

Обрывки которого он доносит,

Обрывки лжи

И обрывки правды..,

А у хижины, сложенной из остатков

Греческого театра,

Мальчик борется с ветром,

Таща на веревке козла.

Козел старый, скорее всего родившийся

Еще при императоре Адриане,

А мальчик маленький.

И ветер каждый раз захлопывает

Дверь хижины

Перед самым носом,

А точнее - перед самой бородой козла.

Нас пятеро - двое турок

И трое русских,

Один из них - я, с татарской кровью в жилах,

Что, впрочем, не имеет ни малейшего отношения

Ни к последующему,

Ни к предыдущему.

Нам всем одинаково

Надоел ветер

И надоела вода,

Но, к счастью, не надоело

И никогда не надоест есть,

Тем более что капитан нашей моторки

Готовит прекрасные турецкие блюда

На таком оливковом масле,

Что хочется облизать пальцы

Свои

И даже чужие.

И вдобавок оказывается,

Что турецкая ракия -

Прекрасная вещь для моей печени,

Особенно если ее в меру, до белизны

Разбавлять холодной водой.

Ракию, разумеется,

А не печень.

Капитан удивляется ветру,

Слишком раннему

Для этого времени года,

И вспоминает, как в этой же бухте

Сидел из-за ветра английский посол.

Но это было попозже,

В конце октября.

Бедняга, - думаю я о посл, -

Наверно, сидел тут без телефона

И волновался, как там его правительство

Без его информации.

А мы ничего, не волнуемся,

Сидим себе и сидим

И думаем только - хватит ли харча

Еще на неделю стоянки.

Так мы живем,

Таковы мои наблюдения

И мысли,

Если их можно назвать мыслями.

Однако в конце для приличия

Надо что-то сказать и о вечности.

Вечность - и слева, и справа,

Остатки домов такого-то века,

И остатки храмов такого-то,

И в этих остатках вечности

Кто-то опять копается,

На этот раз, кажется, действительно археологи.

Позавчера мы тоже ходили по вечности

Вместе со стражником в форме

И со словом «музей» на околыше старой фуражки.

Музей когда-нибудь будет,

Хотя иностранцы уже украли

Две головы, мужскую и женскую,

Обе - мраморные,

И один подсвечник,

Если не врут - золотой.

Вечность слева и справа,

А прямо по носу моторки

Тоже вечность, домишко

С небрежно написанным рыжею краской

Вечным, как мир, словом:

«Restorant».

Если ветер продолжится

И у нас не хватит еды,

Мы сядем в ялик

И посетим эту вечность.

Самую реальную из всех.

Такие, как эти, стихи можно писать бесконечно,

Но бумага кончается - и это, увы, реальность,

Жестокая, если угодно.

Если бы я писал это в рифму - ушло бы дней пять,

А так - меньше часа,

Даже жаль, что так быстро,

А еще далеко до обеда...

* * *

И если какой-нибудь наш

Отсталый редактор

Не согласится считать

Это стихами -

Отдам их другому,

Более прогрессивному,

Как сделанный мною подстрочник

Для будущего перевода

С русского на турецкий,

Или наоборот.

Или еще с какого-то

На еще какой-то.

В общем - чтоб не пропало!

Не знаю, как с этим в Турции,

Но у нас один из поэтов

Уверял меня, что другой

Именно так и делает,

В связи с недостатком времени,

А также из гуманизма:

Во избежание простоев

У своих переводчиков...

 

1976

 

Орлы

 

Там, где им приказали командиры,

С пустыми карабинами в руках

Они лежали мертвые, в мундирах,

В заморских неуклюжих башмаках.

Еще отбой приказом отдан не был,

Земля с усталым грохотом тряслась,

Ждя похорон, они смотрели в небо;

Им птицы не выклевывали глаз.

Тень от крыла орлиного ни разу

Еще по лицам мертвых не прошла.

Над всею степью, сколько видно глазу,

Я не встречал ни одного орла.

Еще вчера в батальные картины

Художники по памяти отцов

Вписали полунощные равнины

И стаи птиц над грудой мертвецов.

Но этот день я не сравню с вчерашним,

Мы, люди, привыкаем ко всему,

Но поле боя было слишком страшным:

Орлы боялись подлетать к нему.

У пыльных юрт второго эшелона,

Легко привыкнув к тыловым огням,

На вешках полевого телефона

Они теперь сидят по целым дням.

Восточный ветер, вешками колыша,

У них ерошит перья на спине,

И кажется: орлы дрожат, заслыша

Одно напоминанье о войне.

 

1939

про войну

 

Осень

 

Когда в монгольские закаты,

Плывущие вдоль берегов,

Взлетают красные халаты

Зажженных солнцем облаков,

Когда в минуту безнадежно

Дождь заряжает на два дня,

Единственное, что возможно, -

Закрыться и добыть огня.

И быть как дома, быть как дома,

Обманно сделать вид такой,

Как будто все давно знакомо

И выключатель под рукой.

И благо пятый день затишье -

Раз в сутки громыхнет едва, -

Поверить, что за круглой крышей,

За толстым войлоком - Москва,

Что где-то есть на свете прочный,

Без юрт, без полок, без кают,

С ключами в скважине замочной,

По нас тоскующий уют.

Уже сорвало войлок с крыши,

Водой хлестнув из-под полы,

И надо лезть как можно выше,

Вязать размокшие узлы.

Но шут с ним, с новым всплеском грома,

С дождем, упавшим на кровать.

Мы целый вечер были дома, -

Теперь - хоть зиму зимовать!

 

1939

 

Осень, ветер, листья - буры...

 

Осень, ветер, листья - буры.

Прочной хочется еды.

И кладут живот свой куры

На алтарь сковороды.

И к подливам алычовым

И к осеннему вину

Что добавить бы еще вам?

Лошадь? Женщину? Войну?

Позднее киплингианство

Нам под старость не к лицу.

Время есть. И есть пространство.

Только жизнь идет к концу.

И последние стаканы,

К юности своей жесток,

Пью за скулы океана -

Не за Запад и Восток.

 

1973

 

Отец

 

Все сердце у меня болит,

Что вдруг ты стал прихварывать,

Но мать об этом не велит

С тобою разговаривать.

Наверно, сам ты не велел,

А матери - поручено.

Пуд соли я с тобою съел,

Теперь уж все изучено.

Я раньше слишком зелен был,

Себе недотолковывал,

Как смолоду бы жизнь прожил,

Не будь тебя, такого вот -

Такого вот, сурового,

С «ноль-ноль», с солдатской выправкой,

Всегда идти готового

По жизни с полной выкладкой!

А вот как сорок с лишним лет

Вдали от вас исполнилось,

Невольно, хочешь или нет,

Вся жизнь с тобою вспомнилась,

С того начала самого,

В Рязани, на Садовой,

Где встретился ты с мамою

И я при ней - готовый,

Единственный и неродной...

И с первой стычки - в угол!

Теперь я знаю, что со мной

Тебе бывало туго.

Но взял меня ты в оборот,

В солдатскую закалку,

Как вотчим струсит, не возьмет,

Как лишь отцу не жалко.

Отцу, который наплюет

На оханья со сплетнями:

Что не жалеет, чуть не бьет

Ребенка пятилетнего,

Что был родной бы, так небось

Не муштровал бы эдак!

Все злому вотчиму пришлось

Слыхать от дур-соседок!

Не знаю, может, золотым

То детство не окрестят,

Но лично я доволен им -

В нем было все на месте.

Я знал: презрение - за лень,

Я знал: за ложь - молчание,

Такое, что на третий день

Сознаешься с отчаянья.

Мальчишке мыть посуду - крест,

Пол драить - хуже нету!

Но не трудящийся не ест -

Уже я знал и это.

Знал, как в продскладе взять паек,

Положеный краскому,

Как вскинуть вещевой мешок

И дотащить до дому,

Как в речке выстирать белье

И как заправить койку,

Что хоть в казарму ставь ее -

Не отличишь нисколько!

Пожалуй, не всегда мой труд

Был нужен до зарезу,

Но ты, отец, как жизнь, был крут,

А жизнь - она железо;

Ее не лепят, а куют;

Хотя и осторожно -

Ей форму молотом дают,

Тогда она надежна.

Зато я знал в тринадцать лет:

Что сказано - отрезано,

Да - это да, нет - это нет,

И спорить бесполезно.

Знал смолоду: есть слово - долг.

Знал с детства: есть лишения.

Знал, где не струсишь - будет толк,

Где струсишь - нет прощения!

Знал: глаз подбитый - ерунда,

До свадьбы будет видеть.

Но те, кто ябеда, - беда,

Из тех солдат не выйдет.

А я хотел солдатом быть.

По улице рязанской

Я, все забыв, мог час пылить

За ротою курсантской.

Я помню: мать белье кладет...

- Ну как там, долго ты еще? -

В бой на Антонова идет

Пехотное училище.

Идет с оркестром на вокзал,

И мой отец - со всеми

(Хотя отцом еще не звал

Тебя я в это время).

А после - осень, слезы жен,

Весь город глаз не сводит -

Ваш поредевший батальон

По улицам проходит.

И в наступившей тишине,

Под капли дождевые,

- Вон папа, - стиснув руку мне,

Мать говорит впервые.

- Вон папа! - Утренний развод.

Приезжему начальству

Отец мой рапорт отдает,

Прижавши к шлему пальцы.

- Вон папа! - С ротою идет,

И глаза не скосит он.

А рота - лучшая из рот,

Мишени все как сито!

Бегу к курилке во весь дух,

А там красноармейцы

Уже выкладывают вслух,

Что у кого имеется:

Что не дождешься похвалы,

Натрешь мозоль - не верит!

Что после стрельб подряд стволы

У всех аж глазом сверлит!

Гоняет в поле в снег и в грязь,

Хоть сам и хлипкий с виду...

Стою и не дышу, боясь

Нарваться на обиду.

Но старшина, перекурив,

Подбить итог берется:

- Строг, верно, строг. Но справедлив,

Зазря не придерется.

Согласен я со старшиной:

С тобой и мне несладко!

Ты как с бойцами, так со мной,

Дня не проходит гладко!

Зато уж скажешь раз в году:

- Благодарю за службу! -

Я гордый, как солдат, иду,

Похвал других не нужно.

Солдатом быть - в твоих устах

Обширнее звучало,

Чем вера в воинский устав,

Как всех начал начало.

Не всем в казарме жизнь прожить,

Но твердость, точность, смелость,

Солдатом-человеком быть -

Вот что в виду имелось!

Чтоб на любом людском посту,

Пускай на самом штатском,

За нашу красную звезду

Стоять в строю солдатском!

Так в детстве понял я отца:

Солдат! Нет званья лучшего!

А остальное до конца

Уж на войне доучивал.

Ни страха в письмах, ни тоски,

За всю войну - ни слова,

Хотя вы с мамой старики

И сына нет второго.

Лишь гордая твоя строка

Из далека далекого:

Что хоть судьба и нелегка,

Солдат не ищет легкого!

Как часто я себя пытал

Войны годами длинными:

Отец лежал бы или встал

Сейчас, вот тут, под минами?

Отец пополз бы в батальон,

Чтоб все яснее ясного?

Иль на КП застрял бы он,

Поверив сводке на слово?

Как вспомню прошлую войну,

Все дни ее и ночи, -

Ее во всю ее длину

Со мной прошел мой вотчим.

........................................

Скажу с собой наедине,

Что годы пролетают,

А мужества порою мне

И нынче не хватает.

Не скажешь вдруг ни «да», ни «нет».

Но сердце правду знает -

И там, где струсил, лег в кювет, -

Там душу грязь пятнает.

Нет хуже в памяти рубцов,

Чем робости отметины,

За каждую, в конце концов,

Быть самому в ответе мне.

Смешно, дожив до седины,

Поблажек ждать на юность.

И есть вина ли, нет вины -

Я с жалобой не сунусь.

А все же, как тогда, в войну, -

И, может, это к лучшему, -

Нет-нет и на отца взгляну;

Как он бы в этом случае?

Я вслух об этом не спрошу,

В дверь лишний раз не стукну,

Но вот сижу сейчас, пишу

И помню неотступно,

Что свой дохаживает век

Походкою упрямой

Бесстрашный старый человек,

Невидимый судья мой;

Один из тех, на первый взгляд

Негордых и невзрачных,

Про жизнь которых говорят;

Вся, как слеза, прозрачна!

Он по бульвару в двух шагах

От вас прошел недавно,

Старик в фуражке, в сапогах

Потертых, но исправных.

В шинельке, что ни я, ни мать

Ни ласково, ни грубо

Ему не можем обменять

Десятый год на шубу.

Прошел, на лавочку присел

Со стопкой старых книжек,

Но вместо чтенья на прицел

Взял драку двух мальчишек.

И заревевшему мигнул,

Совсем как мне когда-то:

- Эк панихиду затянул!

А ведь пойдешь в солдаты...

Не обязательно войну

Старик имел в виду.

Быть может, просто целину,

Труд, подвиги, беду...

Но на чужого старика,

Сказавшего так грубо,

Мать плачущего паренька

Скривила злые губы!

Ее-то сын уж так ли, сяк

Минует лямку эту!

Способный мальчик, не дурак,

Других служить, что ль, нету?

Старик глядит глаза в глаза,

И1 женщина не сразу,

Но понимает, что нельзя

Сказать ей эту фразу;

Она под взглядом старика

Молчит на пользу сыну,

Уже унявшему пока

Свой рев наполовину.

Старик уходит. Он встает,

В ногах смиряя боль,

И на обед домой идет

К пятнадцати ноль-ноль.

Идет, упрямый и прямой,

Враг старости смиренной,

Злой вотчим! Добрый гений мой:

Пенсионер военный.

 

1956

 

 

Открытое письмо

 

Женщине из г. Вичуга

 

Я вас обязан известить,

Что не дошло до адресата

Письмо, что в ящик опустить

Не постыдились вы когда-то.

 

Ваш муж не получил письма,

Он не был ранен словом пошлым,

Не вздрогнул, не сошёл с ума,

Не проклял всё, что было в прошлом.

 

Когда он поднимал бойцов

В атаку у руин вокзала,

Тупая грубость ваших слов

Его, по счастью, не терзала.

 

Когда шагал он тяжело,

Стянув кровавой тряпкой рану,

Письмо от вас ещё всё шло,

Ещё, по счастью, было рано.

 

Когда на камни он упал

И смерть оборвала дыханье,

Он всё ещё не получал,

По счастью, вашего посланья.

 

Могу вам сообщить о том,

Что, завернувши в плащ-палатки,

Мы ночью в сквере городском

Его зарыли после схватки.

 

Стоит звезда из жести там

И рядом тополь – для приметы...

А впрочем, я забыл, что вам,

Наверно, безразлично это.

 

Письмо нам утром принесли...

Его, за смертью адресата,

Между собой мы вслух прочли –

Уж вы простите нам, солдатам.

 

Быть может, память коротка

У вас. По общему желанью,

От имени всего полка

Я вам напомню содержанье.

 

Вы написали, что уж год,

Как вы знакомы с новым мужем.

А старый, если и придёт,

Вам будет всё равно не нужен.

 

Что вы не знаете беды,

Живёте хорошо. И кстати,

Теперь вам никакой нужды

Нет в лейтенантском аттестате.

 

Чтоб писем он от вас не ждал

И вас не утруждал бы снова...

Вот именно: «не утруждал»...

Вы побольней искали слова.

 

И всё. И больше ничего.

Мы перечли их терпеливо,

Все те слова, что для него

В разлуки час в душе нашли вы.

 

«Не утруждай». «Муж». «Аттестат»...

Да где ж вы душу потеряли?

Ведь он же был солдат, солдат!

Ведь мы за вас с ним умирали.

 

Я не хочу судьёю быть,

Не все разлуку побеждают,

Не все способны век любить, –

К несчастью, в жизни всё бывает.

 

Ну, хорошо, пусть не любим,

Пускай он больше вам не нужен,

Пусть жить вы будете с другим,

Бог с ним, там с мужем ли, не с мужем.

 

Но ведь солдат не виноват

В том, что он отпуска не знает,

Что третий год себя подряд,

Вас защищая, утруждает.

 

Что ж, написать вы не смогли

Пусть горьких слов, но благородных.

В своей душе их не нашли –

Так заняли бы где угодно.

 

В отчизне нашей, к счастью, есть

Немало женских душ высоких,

Они б вам оказали честь –

Вам написали б эти строки;

 

Они б за вас слова нашли,

Чтоб облегчить тоску чужую.

От нас поклон им до земли,

Поклон за душу их большую.

 

Не вам, а женщинам другим,

От нас отторженным войною,

О вас мы написать хотим,

Пусть знают – вы тому виною,

 

Что их мужья на фронте, тут,

Подчас в душе борясь с собою,

С невольною тревогой ждут

Из дома писем перед боем.

 

Мы ваше не к добру прочли,

Теперь нас втайне горечь мучит:

А вдруг не вы одна смогли,

Вдруг кто-нибудь ещё получит?

 

На суд далеких жён своих

Мы вас пошлём. Вы клеветали

На них. Вы усомниться в них

Нам на минуту повод дали.

 

Пускай поставят вам в вину,

Что душу птичью вы скрывали,

Что вы за женщину, жену,

Себя так долго выдавали.

 

А бывший муж ваш – он убит.

Всё хорошо. Живите с новым.

Уж мёртвый вас не оскорбит

В письме давно ненужным словом.

 

Живите, не боясь вины,

Он не напишет, не ответит

И, в город возвратись с войны,

С другим вас под руку не встретит.

 

Лишь за одно ещё простить

Придётся вам его – за то, что,

Наверно, с месяц приносить

Ещё вам будет письма почта.

 

Уж ничего не сделать тут –

Письмо медлительнее пули.

К вам письма в сентябре придут,

А он убит ещё в июле.

 

О вас там каждая строка,

Вам это, верно, неприятно –

Так я от имени полка

Беру его слова обратно.

 

Примите же в конце от нас

Презренье наше на прощанье.

Не уважающие вас

Покойного однополчане.

 

По поручению офицеров полка

К. Симонов

 

1943

 

Отъезд

 

Когда садишься в дальний поезд

И едешь на год или три,

О будущем не беспокоясь,

Вещей ненужных не бери.

Возьми рубашек на две смены,

Расческу, мыло, порошок,

И если чемодан не полон,

То это даже хорошо.

Чтоб он, набитый кладью вздорной,

Не отдувался, не гудел.

Чтоб он, как ты, дышал просторно

И с полки весело глядел.

Нам всем, как хлеб, нужна привычка

Других без плача провожать,

И весело самим прощаться,

И с легким сердцем уезжать.

 

1938

 

Первая любовь

 

ПЕРВАЯ ГЛАВА

В пятнадцать лет - какие огорченья?

Мальчишеские беды нам не в счет;

Сбежал из дому - попроси прощенья,

Расстался с ней - до свадьбы заживет.

Так повелось: сначала вспомним сами,

И сразу на смех - разве не смешно,

Что где-то за горами, за лесами

Мы ключ от детства бросили давно?

Мы не спеша умнеем год за годом,

Мы привыкаем к своему углу,

Игрушкой с перекрученным заводом

Спит наше детство где-то на полу.

Дай бог нам всем когда-нибудь, когда

Мы заболеем старостью и грустью,

На пять минут забыв свои года,

Увидеть юность в волжском захолустье.

В пятнадцать лет у каждого свое,

Но взрослым всем нам поровну приснится

Прощанье с детством, хитрый взгляд ее

Сквозь нехотя вспорхнувшие ресницы.

Подумать только, сколько лет назад,

И все-таки он с ясностью печальной

Мог вспомнить тот, казалось им, прощальный,

А в самом деле только первый взгляд.

Стоят на разных улицах фасады,

Но в две ограды сдвинулись дворы,

И, если хочешь, можно из засады

Смотреть, как, чертыхаясь от жары,

Ее отец пропалывает грядки,

Как ходит мать, как целые часы

Она сама, уткнувши нос в тетрадки,

Мух отгоняет хвостиком косы.

И вдруг слетит с насиженного места

И колесом пройдется через двор.

- Стыдись, Мария. Ты уже невеста,

Пойди сюда, - и скучный разговор,

Который, верно, кончится не скоро,

И надо ждать и, косу теребя,

Смотреть, как тоже в дырочку забора

Чужой мальчишка смотрит на тебя.

Зимой, когда подсыпало снежка,

В своей засаде сидя, то и дело

Он видел, как она исподтишка

Через забор в их сторону глядела.

Такого не бывало до сих пор,

А впрочем, просто снег сгребали с крыши.

В сугробах весь, чуть ниже стал забор,

А может быть, и девочка чуть выше.

Весной с отцом и матерью она

Уехала к своей родне за Волгу,

И надо ж так совпасть, что вся весна

Была в тот год дождливою и долгой.

Лениво голубей гонял шестом -

Бог с нею, с этой голубиной славой, -

И по привычке на дворе пустом

Все ждал услышать голосок картавый.

И вдруг вернулась. Он и не узнал.

Поближе разглядеть бы попроситься.

Где детство - исцарапанный пенал,

Босые ноги, платьице из ситца?

Как будто в дом вернулась не она,

Не девочка, а старшая сестрица.

Соседскому мальчишке грош цена

Для барышни, успевшей опериться.

По воскресеньям - женский гребешок,

Чулочки вместо темной детской кожи

И каблучки - без малого вершок,

Еще не как у матери, но все же...

Еще коса, но шпилек полон рот;

У зеркала, от старших втихомолку,

Сердито спрячет девочкину челку,

В тяжелый узел косу соберет.

Еще спасибо, в городском саду

Никто из взрослых не гуляет с нею.

Что может быть бессильней и больнее,

Чем ревность на шестнадцатом году?

Пусть даже ты немножко вырос тоже,

Пускай ты на год старше и умней,

Мы рядом с нею все равно моложе,

Нам очень впору позабыть о ней.

И вот вчера, как будто зная это,

Ее отец решил менять жилье.

Возы скрипели, и, как хвост кометы,

Летело сзади по ветру белье.

Коробилась посуда жестяная,

Шкафы вставали дыбом, как стена,

И, в старом детском ситчике, сквозная,

С вещами рядом молча шла она.

Он не пошел за нею. Очень надо!

Весь день сидел волчонком, ждал отца,

Чтоб, вдруг вспылив от слова или взгляда,

Стать всем назло несчастным до конца.

И к вечеру дождался - глупый спор,

Сердитое лицо отца за чаем

И тот непоправимый разговор,

Который мы не сразу замечаем.

Мать выбежала следом без платка,

И он чутьем почувствовал сквозь слезы -

Морщинистая легкая рука

Была сильней, чем ссоры и угрозы.

Бог с ним, с отцом, но с матерью беда,

Она не скажет: «Скатертью дорога».

Послушаться ее - так никогда

Не убежишь, не перейдешь порога.

Он даже обещал ей, на беду:

- Да, возвращусь, да, попрошу прощенья, -

Он руки целовал ей на ходу,

Все в тесте от домашнего печенья.

Уже к потемкам, в поисках ночевки,

Добрел до черных волжских пристаней;

Железный хлам, смоленые бечевки,

Далекое движение огней.

Полуночные волжские пески.

Весь в зарослях, весь в уголках укромных,

Построенный посереди реки

Ночной приют влюбленных и бездомных.

В пятнадцать лет тут будет не до сна:

Обрывки чьих-то жадных разговоров,

Притворный вздох, и снова тишина,

И платья задыхающийся шорох.

Как маленькие звери, на песке

Лежат полузарытые ботинки,

И наспех снятых блузок паутинки

Качаются на легком ивняке.

Был нами аист в девять лет забыт,

Мы в десять взрослых слушать начинали,

В тринадцать лет, пусть мать меня простит,

Мы знали все, хоть ничего не знали.

В пятнадцать лет томленье по утрам -

До хруста кости выгнуть непременно.

Заезжий цирк. Пристрастье к лошадям,

К соленым потным запахам арены.

Не девочка в тумане голубом,

Не старенькое платьице из ситца,

Тут можно было в стенку биться лбом,

Не знать, чего ты хочешь, и беситься.

Он лег ничком на выжженном песке.

Высокая, спокойная, большая,

Рукой небрежно ветви раздвигая,

Нагая женщина прошла к реке.

Закрыв глаза, он видел, как кругами

От сильных взмахов прыгает волна, -

Потом затихло. Легкими шагами

С ним рядом вышла на берег она.

Пучок волос из-под косынки вылез.

Он видел все - припухлости у рта

И ниточку загара там, где вырез

Кончался, как запретная черта.

Она сжимала волосы руками,

В тяжелый жгут согнув их пополам.

Вода в песок сбегала ручейками

По длинным, зябшим на ветру ногам.

Она, рассыпав волосы, лениво

Закрыла ими грудь от ветерка,

Всем телом наклонясь, неторопливо

Комочек платья подняла с песка.

Но платье надеваться не хотело,

На нем темнели мокрые следы

Там, где еще не высохшее тело

Все было в мелких капельках воды.

Из-за кустов позвали: - Надя! Надя! -

Откинув наспех волосы с лица,

Пошла на голос, под ноги не глядя,

Не натянувши платья до конца.

Он вдруг устал от душной темноты.

На глубине за дальними песками

На якорях стоявшие плоты

Всю ночь ему моргали огоньками.

Стянув покрепче платье в узелок,

Легко гребя свободною рукою,

Поплыл к плотам и лег на край досок

Над черной, тихо шлепавшей рекою.

Так низко проплывают облака,

Что можно лежа зацепить руками,

На мачтах два зеленых огонька,

Как лампочки, висят под облаками.

Сюда приедет через много лет

Тот, кто в твоих мальчишеских тревогах

Найдет обратный позабытый след

Всего, что растерял он на дорогах.

Он с виду равнодушно, как прохожий,

Весь город молча обойдет пешком,

Ни на кого из здешних не похожий,

Он будет пахнуть крепким табаком.

Все будет в нем бывалое, мужское -

И слишком громкий одинокий смех,

И даже то, как ловко он, рукою

Прикрыв огонь, закурит без помех.

Он все поймет, он будет долго-долго

Сидеть с тобой на берегу реки,

Смотреть на расходившуюся Волгу,

На пляшущие красные буйки.

Он вспомнит без раскаянья и желчи

Все, даже то, что ты не знаешь сам,

Шершавою мужской ладонью молча

Он проведет по детским волосам.

Но, боже мой, как долго ждать свиданья,

Как трудно молчаливому тому,

Кто через двадцать лет свои страданья

Расскажет вслух себе же самому!

На головном плоту трещал огонь,

Шипя, тонули, искры под водою,

Ловя их с лету в красную ладонь,

Волгарь с широкой белой бородою

Неторопливо говорил своим

Плашмя лежавшим на плоту соседям:

- Такая жизнь - поедем, постоим,

Поедем, постоим, опять поедем...

ВТОРАЯ ГЛАВА 1

Мужские неуютные углы,

Должно быть, все похожи друг на друга.

Неделю не метенные полы,

На письменном столе два черных круга -

От чайника и от сковороды,

Пучок цветов, засохших без воды,

Велосипед, висящий вверх ногами,

Две пары лыж, приставленных к окну,

Весь этот мир, в длину и в ширину

Давно измеренный тремя шагами.

Как хорошо мы помним до сих пор

Нехитрые мальчишеские трюки:

Мгновенно в угол заметенный сор,

Под тюфяком разглаженные брюки,

И галстук, перед праздником за сутки

Заботливо заложенный в словарь,

И календарь стенной, на самокрутки

Оборванный вперед на весь январь,

Пиджак, зашитый грубыми стежками,

Тетрадка с юношескими стишками...

Несложные предметы обихода,

Треногий стол и голая стена -

Все ждало здесь, когда придет она,

Желая и страшась ее прихода.

И сам хозяин скучными ночами

Мечтал ее в свой угол привести,

Рубиться с кем-то длинными мечами,

Бог знает от кого ее спасти.

Он клялся быть ей верным до могилы,

Он звал ее, он ждал ее сюда.

Ждал год и два. Потом почти всегда

Она в конце концов к нам приходила

И говорила: «Бедный, дорогой», -

Какое-то незначащее слово,

Которое, услышав раз-другой,

Мы каждый день хотели слышать снова.

Все стены в доме были той системы,

Когда, имея даже скверный слух,

Живя в одной из комнат, вместе с тем мы

Почти живем еще в соседних двух.

И если у соседа есть жена,

То, обхвативши голову руками,

Ты все же слышишь, как, ложась, она

Роняет туфли, стукнув каблуками.

А впрочем, женщин в доме было мало,

Мужское беспокойное жилье;

Мы сами, помню, по утрам, бывало,

Стирали в умывальниках белье.

Когда я снова роюсь в этих датах,

Я и доныне верю не шутя,

Что в тридцать первом не было женатых,

Что все женились года два спустя.

Он уезжал отсюда. Есть пора,

Когда мы погрубевшими руками

Должны потрогать острие пера,

Почувствовать себя учениками,

Должны сменить, уехав налегке,

Строительный привычный беспорядок

На кляксы ученических тетрадок,

На узкую кровать в студгородке.

Он вдруг себя почувствовал подростком

С потертой школьной сумкой на спине.

Он был готов ночей не спать на жестком,

На самом неуютном топчане.

Учителям, как в детстве, глядя в рот,

Сидеть на ученической скамейке,

Жевать на завтрак тощий бутерброд,

Считать стипендий скудные копейки.

2

Мать, по своей старушечьей привычке,

Явилась на вокзал за целый час.

В ее бауле сыну про запас

Лежал цыпленок, булочки, яички.

С тех пор, как, убедив ее с трудом,

Чтоб каждый день по десять верст не делать,

Уехал сын в заводский дальний дом,

Ей все казалось, что недоглядела,

Что надо б не пускать его в отъезд.

Зазвав к себе, ему котлетки грела,

Как он их уплетал, с тоской смотрела.

Бедняжка, верно, там-то плохо ест...

Есть матери - блажен, кто их имеет, -

Нам кажется порою, может быть,

Они всего на свете и умеют,

Что только нас жалеть, кормить, любить...

Но если сын обижен ни за что, -

Заняв на бесплацкартный у знакомых,

В своем потертом, стареньком пальто

Они дойдут до самого наркома.

Но вместо сына к первому звонку

Явилась вдруг она, его девчонка,

В мужской ушанке, с сумкой на боку,

В короткой курточке из жеребенка.

Мать ей навстречу важно чуть привстала,

Морщинистую руку подала.

Пока девчонка что-то щебетала,

Мать на нее смотрела из угла.

Ну да, конечно, с синими глазами

И даже с ямочками на щеках.

И щеки не изъедены слезами,

И ни одной морщинки на руках.

Ну что ж, она не осуждала сына.

Так повелось: растишь, хранишь, потом

Чужая девушка махнет хвостом,

И он уйдет за нею на чужбину...

Сын, правда, говорил ей, что девчонка

Ему близка как друг или сестра,

Но он мальчишка, а она стара,

Где дружит сын - там, значит, жди внучонка.

Ей захотелось девушке сказать,

Чтоб все-таки она не забывала,

Что жениха ей вырастила мать,

Что мать его в морозы укрывала,

И если мальчик стал большим мужчиной,

Который ей сейчас милее всех,

Пусть помнит - тут и мать была причиной.

Старухе поклониться бы не грех...

Но вот и он. И, ежась от мороза,

Из дымной залы вышли на перрон.

Мать отошла. А девушка и он

Пошли пройтись вперед, до паровоза.

Мать провожала их ревнивым взглядом.

Вот сын пришел, а ты опять одна.

Он до свистка проходит с тою рядом

И той последней крикнет из окна...

Как два влюбленных, словно все в порядке,

Он и она шли вдоль платформ ночных.

Она забыла взять с собой перчатки,

Он грел ей руки, спрятав их в своих.

Но, боже мой, чего бы он ни дал,

Чтоб знать - она нарочно их забыла...

Чтоб знать, приятно ли сейчас ей было,

Что он ей руки греет. Как он ждал,

Чтоб из обычных ледяных границ

Она бы вырвалась хотя бы на мгновенье!

Пустячное дрожание ресниц,

Короткий вздох, одно прикосновенье.

Но что он может знать, когда она

Все так же, не меняясь год от года,

Светла и безнадежно холодна,

Как ясная январская погода!

Оставь ее - и ты легко прощен,

Вернись опять - она и не заметит,

Ее холодным солнцем освещен,

Забудешь ты, как людям солнце светит.

Ему хотелось вместо всех «прости»,

Не долго думав, взять ее в охапку,

Взять всю как есть, с планшеткой, с шубой, с шапкой,

Как перышко, в вагон ее внести...

Но, не дождавшись третьего звонка,

Он, даже не простившись хорошенько,

Сказал ей равнодушное «пока»,

Легко вскочил на верхнюю ступеньку.

Состав пошел. Стянув перчатки с рук,

Мать вдоль платформ за сыном зачастила

И, виновато поглядев вокруг,

Из-под полы его перекрестила.

Последнее лицо в оконной раме,

Последний шепот: «Кутайся тепло»,

И кто-то сквозь замерзшее стекло

Кричит, беззвучно шевеля губами.

Мать с торжеством на девушку взглянула -

Не ей, а старой матери своей

Уже с подножки руки протянул он

И помахал фуражкой из дверей.

Но девушка ее не замечала.

Она, давясь от подступивших слез,

Смотрела вдаль, туда, где все кончалось,

Где вился дым и таял стук колес.

Мать видела - на воротник упала

Тотчас стыдливо стертая слеза.

Куда и ревность разом вся пропала.

Заплаканные синие глаза

Ей показались мягче и грустнее.

Что ж, мать порой ревнует невпопад.

Но если мы о сыне плачем с нею,

Нам эти слезы полвины скостят.

- Голубчик мой, я так одна скучаю,

Я так давно к себе вас не звала.

Голубчик мой, пойдемте выпьем чаю... -

И девушка безропотно пошла.

До самой двери долгий путь ночной

Мать ей тихонько на ухо шептала,

Какой он в раннем детстве был больной,

Каких лекарств она ни испытала,

Как восемь лет кругом была война,

Как трудно приходилось с докторами,

Как, если будет у него жена,

Должна жена быть благодарна маме.

3

Всегда назад столбы летят в окне.

Мы двадцать раз проехать можем мимо,

Они опять по той же стороне

К нам в прошлое летят неутомимо.

Он знал ее давно, давным-давно,

Когда-то в детстве жил он рядом с нею,

Еще мальчишкой, прячась и бледнея,

Подглядывал за ней через окно.

Он помнит платье в ситцевых цветах,

И по двору мельканье пестрой юбки,

И хитрый взгляд, когда она, устав,

Садилась на виду, поджавши губки,

И блеск уже тогда лукавых глаз,

И худенькие девочкины руки.

Он слишком много для мальчишки раз

Об этом думал за семь лет разлуки.

И вдруг ее увидеть наяву!

Она его сначала не узнала.

- Где вы теперь живете? - Я живу... -

И улицу знакомую назвала.

- А я ведь вас ходил искать не раз.

- Искать меня? - Вы жили рядом с нами.

Тогда вас звали Машею. - А вас? -

И снова обменялись именами.

Он говорил с ней нарочито грубым,

Еще не устоявшимся баском.

Когда она подкрашивала губы,

Он вытирал их носовым платком.

Под зонтиком, сквозным как решето,

В весенний дождь она терпела кротко,

Пока с ворчливой нежностью пальто

Застегивал он ей до подбородка.

Они гордились дружбою своей,

Тем, что они так по-простому дружны,

Что друг от друга ни ему ни ей,

Казалось, больше ничего не нужно.

Она, по крайней мере, много дней

Его к невинной дружбе приучала,

Но он, с тоской поверив в этом ей,

Себе не верил с самого начала.

Раз так стряслось, что женщина не любит,

Ты с дружбой лишь натерпишься стыда,

И счастлив тот, кто разом все обрубит,

Уйдет, чтоб не вернуться никогда.

Он так не смог, он слишком был влюблен,

Он не посмел рискнуть расстаться с нею.

Чем больше дней молчал и медлил он,

Тем было все труднее и стыднее.

И воровским казался каждый взор,

И каждое пожатие - нечестным.

Но девушке, пожалуй, до сих пор

Все это оставалось неизвестным.

Он много раз один в часы ночные

Мечтал, что стоит в дом ее ввести,

Ее вихры мальчишечьи смешные

В послушные косички заплести,

На кухне вымыть чайную посуду,

Нагреть свою печурку докрасна, -

Ей станет так уютно, что она

Останется и не уйдет отсюда...

Минутами казалось, что и ей

Хотелось быть большой, неосторожной.

Сердитые морщинки у бровей,

И голос вдруг по-женскому тревожный,

И взгляд такой, как будто вдруг она

Заметила посередине фразы

Глаза мужчины, койку у окна

И ключ в двери, повернутый два раза.

Нет, не повернутый. Но все равно,

Пусть три шага ты мне позволишь взглядом.

Шаг к двери - заперто. Шаг к лампочке - темно.

И шаг к тебе, чтоб быть с тобою рядом...

Но где там! Синеглазая юла,

Что ей до нас, до наших темных комнат!

Подпрыгнет, сядет посреди стола,

Обдернуть платье даже и не вспомнит.

Прижмется, если на дворе мороз,

Разуется, чтоб водкой вытер ноги,

И поцелует по-смешному - в нос,

И на плече вздремнет, устав с дороги.

Недавно целый день была метель.

Она за полночь на часы взглянула,

Без спросу застелив его постель,

Калачиком свернувшись, прикорнула.

Он лег у ног ее, как верный пес,

Он видел из-под сдвинувшейся шубы

Беспомощные завитки волос,

По-детски оттопыренные губы.

Так близко, так ужасно далеко

Она еще ни разу не бывала.

Чем так заснуть беспечно и легко,

Уж лучше бы совсем не ночевала.

Хотелось крикнуть. Выгнать на мороз

Безжалостно, под носом хлопнуть дверью

За это равнодушное, до слез

В такую ночь обидное доверье.

Зато теперь он едет. В самый раз.

Он должен поскорей от рук отбиться.

От рук ее, от губ ее, от глаз,

В кого придется, наскоро, влюбиться.

Зубрить, зубрить, и в пять утра вставать,

И засыпать над книгой как попало,

Не вспоминая, падать на кровать

И сразу спать. Иначе все пропало.

Вот только жаль, что рельсы и столбы

Легли соблазном между городами,

А предки ждать решения судьбы

Привыкли месяцами и годами.

Легко им было забывать навек,

Когда, кряхтя, тащились колымаги,

Когда казенный сонный человек

По тракту вез почтовые бумаги!

А мы? Вокзал и почта за углом.

Нам трудно день прожить без покаянья.

Забвенье стало трудным ремеслом,

Когда у нас украли расстоянья.

4

На Спасской башне било семь. Москва

Еще была в рассветной синей дымке.

Шипели в снеготаялках дрова.

Свистели постовые-невидимки.

Под буквами неоновых реклам

Сидели сторожа с дробовиками,

Похлопывая красными руками

По рыжим громыхающим бокам.

Прозрачной, тонкой струйкой купороса

Дымки из труб летели от застав, -

Казалось, целый город, только встав,

Затягивался первой папиросой...

Москва в его глазах была большой,

Трамвайной, людной и немножко страшной.

В ней были Кремль и Сухарева башня

И два театра - Малый и Большой.

Но стоило войти в нее с утра,

Увидеть сторожей у магазинов,

Заметить дым последнего костра,

Услышать запах первого бензина, -

Чтоб вдруг понять, что с этою Москвой

Им можно положиться друг на друга,

Что этот город, теплый и живой,

В конце концов ему уделит угол.

Понравься ей. Работай по ночам

И утром пояс стягивай потуже,

Ни в чем не уступая москвичам,

Учись у них, ты их ничем не хуже.

И если разболится голова

И будешь плакать, сидя в чахлом сквере,

Никто не вытрет слез твоих. Москва

Таким слезам по-прежнему не верит.

Какое б море мелких неудач,

Какая бы беда ни удручала,

Руками стисни горло и не плачь,

Засядь за стол и все начни сначала.

А вот и дом, куда он так летел, -

Старинное святилище науки.

Московских зодчих золотые руки

Тут положили прочности предел.

Тут все ему внушало уваженье:

Тяжелые чугунные замки,

Львы у ворот, лепные потолки,

Высокие до головокруженья.

По коридорам шли профессора

Один другого старше, старомодней.

Он их и не заметил бы вчера,

Но с трепетом смотрел на них сегодня -

На их стоячие воротнички,

На узенькие, дудочками, брюки,

Подвязанные ниточкой очки

И в синих жилках старческие руки.

К полуночи он возвратился в дом,

Где им с утра ночевку указали,

Где топчаны, добытые с трудом,

Как хвойный лес, стояли в темном зале.

Курили, говорили о Москве.

Одним, казалось, далеко за тридцать,

Другие только начинали бриться,

Но мальчики здесь были в меньшинстве.

Сюда сошлись, на бивуак ночной,

Все больше люди с крепкими руками,

С хорошей выучкою за спиной.

Они себе казались стариками,

Так много за недолгие года

Пришлось трудов жестоких пережить им,

На голом месте строить города,

Кочуя по холодным общежитьям.

Он лег, не раздеваясь, у окна.

На свет и тень нарезав зал ломтями,

Вся в хлопьях снега, белая луна

На подоконник оперлась локтями.

В такую ночь и спать не впору нам.

Нам нужно, чтобы плиты были гулки,

Чтоб нам, привыкшим к четырем стенам,

Вдруг помогали думать переулки.

Он, ежась, вышел в темный коридор.

Свет не горел. В бутылках мерзли свечи.

У самой двери старенький вахтер

В неслышных туфлях поднялся навстречу:

- Вам телеграмма. - Все еще не веря,

Опять читал: «Вернись - я не могу».

На бланке буквы как следы до двери

На этой ночью выпавшем снегу.

Не может? Лжет. Не может - это значит:

Все ходит, ходит ночи напролет,

И пробует заплакать, и не плачет,

В подушку ртом - как головой об лед.

И вдруг бежит вдогонку за трамваем,

Завидя там похожий воротник,

Сто раз на дню упрямо забывая,

Что встретиться зависит не от них.

Не может быть, он не сошел с ума,

Чтоб верить ей, девчонке-недотроге.

Она уже испугана сама.

Но телеграмму не вернешь с дороги.

И все-таки на том себя ловлю,

Что пробую лицо ее представить,

Когда она мне говорит «люблю»,

Решив себя на память мне оставить,

И не могу. Я вижу только рот,

Способный мне сказать два милых слова.

Упрямый - сделать все наоборот

И детский - тут же помириться снова.

А вдруг она, упрямица, смогла

На каблуках перевернуться круто...

Синица тоже море подожгла,

И кто-то ж ей поверил на минуту.

Спешить к ней, задыхаясь на бегу,

Как будто море правда загорится,

Не оставаясь у нее в долгу,

За сумасбродство отплатить сторицей.

Пусть, спутав все, любя и не любя,

Придет к тебе, и рада и не рада.

А ты поверь и обмани себя,

Решив, что так, наверное, и надо.

Без шапки, наспех натянув пальто,

Он выбежал в ночной, пустынный город

И не узнал его. В нем все не то.

Сгребают с крыш, и снег летит за ворот,

И доски, как нарочно, поперек,

И грохот льда, летящего по трубам,

Чтоб не ходил, чтоб сам себя берег,

Ему всю ночь напоминают грубо.

Как трудно, сжившись с городом с утра,

Вдруг встретить ночью - темным, непохожим

И, зная, что бросать его пора,

Опять себя почувствовать прохожим.

Да стоит ли еще она того,

Чтоб в книги не заглядывать по году,

Чтоб, все забыв, отрекшись от всего,

Вернуться, стать мальчишкой ей в угоду?

Он вспомнил комнату, но не такой,

В какой он жил, а новой, той, в которой

Все тронуто уже ее рукой:

Со скатертью, с окном, закрытым шторой...

Ее подарки, мелочь, баловство,

То абажур, то коврик над кроватью

И штопаное ситцевое платье,

В котором ходят только для него.

Он наизусть в нем знает все заплатки,

Он любит, чтобы дома, встав со сна,

Опять вся в школьных бантиках и складках,

Как девочка, в нем бегала она.

Да, стоит быть нелепым, безрассудным,

Уехать к ней, себе же на беду,

Как хорошо, что ничьему суду

Такие преступленья не подсудны.

Ты в этом не раскаешься сначала,

Потом раскаешься, потом тебе

Еще придется каяться, что мало

В чем каяться нашлось в твоей судьбе.

5

Как все-таки она его ждала!

Она не знала раньше, что в разлуке

Так глупо могут опуститься руки,

Так разом опостылеть все дела.

Она была внезапно лишена

Тех маленьких счастливых ожиданий,

Той мелочной, но ежедневной дани,

Которую нам жизнь платить должна.

Мы можем пережить большое горе,

Мы можем задыхаться от тоски,

Тонуть и выплывать. Но в этом море

Всегда должны остаться островки.

Ложась в кровать, нам нужно перед сном

Знать, что назавтра просыпаться стоит,

Что счастье, пусть хоть самое простое,

Пусть тихое, придет к нам завтра днем.

Любила ли она его? Тревожно

Искать портрет. Не узнавать лица,

Казалось, присмотреться бы уж можно,

А все не присмотрелась до конца.

Ей нравился в нем жесткий рот мужчины,

И властное пожатие руки,

И первые недетские морщины,

И ранние седые волоски.

Ей нравилось, что, идя с нею рядом,

Он вдруг дышал, как в гору, тяжело,

Блуждая городским замерзшим садом,

В пальто ее укутывал тепло

И, руки дольше задержав, чем надо,

Терялся и краснел, сходил с ума,

Когда она, его смущенью рада,

Наивно говорила: «Я сама».

Недавно одолела вдруг усталость.

С ним после лыж вернулась чуть жива.

Шел снег. Она заночевать осталась,

Не из-за снега, так, из озорства.

Ей не спалось, но, притворившись сонной,

Она видала, как он лег у ног,

Когда-то злой, но ею прирученный

Лохматый и взъерошенный щенок.

Такой большой, покорный, терпеливый,

Не смеющий ни рявкнуть, ни напасть...

Как хорошо владеть им! И, трусливо

Зажмурившись, класть пальцы прямо в пасть.

Она уже два года замечала,

Что с ним опасно стало быть нежней.

Любовью перепугана сначала,

Она потом легко привыкла к ней.

Заметила, что он всего слабее,

Когда она - девчонка-егоза,

Когда она дичится, и робеет,

И делает невинные глаза.

Все с ним да с ним. И даже в скучный вечер

За то, что он пришел, его браня,

Привыкла так, что, кажется, без встречи

Сама с трудом могла прожить полдня.

Но ей еще ни разу не мечталось,

Забыв про все, прийти к нему домой,

Чтоб, кроме вечных слов «моя» и «мой»,

В погасшем доме звуков не осталось.

И если так, - пожалуй, ведь она

Его жалела больше, чем любила.

Но в эти дни, когда ей грустно было,

Когда, оставшись без него, одна,

Она себе не находила места,

Ей показалось, что она лгала,

Что мать его, назвав ее невестой,

Недалеко от истины была.

Ей захотелось вдруг, без предисловья,

Расцеловать его, затормошить

И, не спросясь ни у кого, решить,

Что это называется любовью.

Послушает? Вернется ли с дороги?

По-прежнему ль еще она сильна?

Телеграфист был заспанный и строгий,

Переспросил зачем-то имена.

..........................................................

..........................................................

И вот вокзал. Бутылки с кипятком,

Резиновые, длинные минуты.

И скорый поезд, осадивший круто.

Последний шаг, плетущийся пешком.

Он в самом деле приезжал сюда.

Она должна ему свой голос, руки, тело.

- Ждала? - Ждала. - Звала обратно? - Да.

- Хотела быть со мною? - Да, хотела.

А ей сказать бы только: «Милый мой»,

Пожалуй, приласкаться осторожно,

Чтоб снова провожал ее домой,

Чтоб все опять привычно и несложно.

Еще хотя бы год не покидать

Лукавого сословия девчонок,

И в каждом сне его тревожно ждать,

И каждый раз за сны краснеть спросонок.

Быть любопытной и неосторожной,

Наперекор мужскому их уму,

Знать каждый раз, чего нельзя, что можно,

И в руки не даваться никому.

А поезд подходил уже к платформе,

Вот кто-то прыгнул с ходу на перрон.

Но, слава богу, тот, в военной форме,

Который прыгал, все еще не он.

Скорей в толпу, не думая, а там

Пусть будь что будет; подождать немного,

Пусть не идет за нею по пятам,

Она сама найдет потом дорогу.

Бежать, но раньше хоть одним глазком

Увидеть, что приехал в самом деле.

А если нет - глаза зажать платком,

И звать опять, и ждать еще неделю.

6

Не может быть. Он обежал вокзал.

Он грудью бился в запертые двери.

Она придет, - да кто тебе сказал?

Уже поняв, но все еще не веря,

Бежал, бежал, как белка в колесе,

По этому грохочущему аду,

Где были все, кого не надо, все,

Все, кроме той, которую нам надо.

Чего все это стоило ему -

Он понял, лишь домой к себе приехав.

Десятки книг, не нужных никому,

Забытых стен нетопленное эхо,

И никого. Пустой и длинный день.

Бывает одиночество такое,

Что хочется хоть собственную тень

Потрогать молча на стене рукою.

Мальчишка плачет, если он побит,

Он маленький, он слез еще не прячет.

Большой мужчина плачет от обид.

Не дай вам бог увидеть, как он плачет.

Он плачет горлом. Он едва-едва

С трудом и болью разжимает губы,

Он говорит ей грубые слова,

Которых не позволил никому бы.

Он говорит ей - милой, дорогой -

Слова сухие, как обрезки жести,

Такие, за которые другой

Им был бы, кажется, убит на месте.

Не скинув шубки, двери не закрыв

И не отерши ноги на пороге,

Она к нему вбежала, как порыв

Не жданной им и ветреной тревоги.

Так в комнату к нам входят только раз,

Чтоб или в ней остаться вместе с нами,

Или, простившись с этими стенами,

Надолго в них одних оставить нас.

Что можем мы заранее узнать?

Любовь пройдет вблизи. И нету силы

Ни привести ее, ни прочь прогнать,

Ни попросить, чтоб дольше погостила.

Он шаг ее услышал за стеною,

Но, не поверив, что пришла она,

На всякий случай стал к дверям спиною,

Касаясь лбом замерзшего окна.

Она швырнула на пол рукавицы,

Чтоб он не слышал, туфли с ног сняла,

На цыпочках пройдя по половице,

Его за шею сзади обняла.

И только здесь, услышав шорох платья

И рук ее почувствовав тепло,

Он в первый раз поверил, что пришло

Его простое, будничное счастье,

То самое, которого, не плача,

Не жалуясь, мы долго ждать должны.

Нам без него не радостны удачи,

Труды скучны, победы не нужны.

Ему осталось только потесниться,

Обнять ее, своим теплом согреть,

От слез, от снега мокрые ресницы

Рукою неуклюже отереть.

ТРЕТЬЯ ГЛАВА 1

Лишить бы нас печального пристрастья

Вновь приезжать на старые места,

Как был бы рад из памяти украсть я

Ту комнату, которая не та,

Давно не та, - другими нанята

И все-таки, назло тебе, похожа,

Похожа так, что вдруг мороз по коже,

Когда пройдешь на память этот дом

И лампу под зеленым колпаком,

Теперь под желтым. Почему под желтым?

Всего семь лет, как из дому ушел ты,

И вот они уж рады - кверху дном.

Ты будешь проходить здесь только днем,

Чтоб не встречать все эти перемены:

Зачем-то перекрашенные стены,

Дешевых люстр стеклянные подвески

И толстые чужие занавески,

Которых мы не покупали с ней.

Я этот дом пройду, закрыв глаза,

Я попрошу, раз иначе нельзя,

Играющих на улице детей,

Скажу, что слеп. Вдвоем с поводырем,

Зажмурясь, я пройду проклятый дом.

Мальчишка-поводырь мне за гроши

Солжет, что здесь не та земля и небо,

И сослепу, не встретив ни души,

Поверю сам, что я тут прежде не был.

Я заплачу, чтоб день прожить незрячим.

А память? Жаль, что не заткнешь ей рта.

Полжизни уписав на пол-листа,

Мы память сложим вчетверо и спрячем.

На что нам память? Сдать бы напрокат,

Чтоб, как большие черные рояли,

В чужих квартирах памяти стояли.

Пускай в них барабанят наугад,

Пусть, сев, как втрое сломанная палка,

Там будет гаммы девочка играть,

Чужую память никому не жалко,

И даже лень настройщика позвать.

Какие только мысли не взбредут

В бессонницу, когда мы подъезжаем,

И проводник уже стучится с чаем,

И три соседа нехотя встают,

А ты упорно смотришь за окно,

Как будто правда кто-то может встретить...

- Вы здесь бывали? - Да, бывал. - Давно?

- Семь лет назад. - Что ж им еще ответить?

Вы никогда не думали, что вдруг

Уйдем - и нет ни тумб, ни крыш, ни ставен.

Вернемся: ловкое движенье рук -

И все назад, как фокусник, расставим?

Не думали? Но поезд, подойдя,

Уже был вровень с низкими домами.

Перрон в окне за каплями дождя

Бежал, прикрывши голову зонтами.

Уже засуетились чьи-то жены,

Уже стучали пальцами в стекло,

А нам с тобой опять не повезло,

Нас только дождь встречает у вагона.

Ну что ж, ведь мы транзитные. Для нас

Не всюду приготовлена погода.

Нам только скоротать бы лишний час

До позднего отплытья парохода.

Что, в самом деле, мало нам земли?

Есть поезда на Пензу, Минск и Тулу.

Так нет, другой дороги не нашли,

Опять на пепелище потянуло.

Вот этот дом - теперь ходи кругами,

Ходи, пока не высохнет песок,

Пока земля, как серный коробок,

У нас не загорится под ногами.

Твое лицо едва ль кому напомнит

Того мальчишку, что давным давно

Жил за стеной в одной из этих комнат,

Смотрел сквозь это темное окно,

Не зная цен утратам и привычкам,

Еще не веря в тот счастливый год,

Что, как в тайге зимой последним спичкам,

Минутам счастья есть поштучный счет.

А дом все тот же. И в жару и в стужу -

Не то что нам - ему износу нет,

Сквозь перекраски пятнами наружу

Опять пробился прежний, детский цвет.

Здесь женщина, с которою когда-то

Он прожил год в своем пустом углу,

Тревожно, неуютно, небогато,

Раскладываясь на ночь на полу.

Здесь женщина, с которой слишком долго

Они дружили, обманув себя,

И вдруг сошлись, не разобравшись толком,

Уже перетерпев, перелюбя.

Их чувству дружба прежняя мешала;

Они стыдились признаваться в нем,

И то, что было ночью, их смущало,

Смотреть в глаза не позволяло днем.

Здесь женщина, с которой слишком быстро

Они расстались, не успев решить.

Бывают расставания как выстрел -

Ни дня, ни часу дольше не прожить.

В них ничего не жалко и не странно,

От них, вперед решая быть умней,

Страдают, как от огнестрельной раны,

И, выжив, поправляются в пять дней.

Но есть еще другие расставанья:

Без громких ссор, без точки на конце,

Ползущая сквозь дни и расстоянья

Болезнь, похожая на ТБЦ, -

Уже все зарубцовано, по году

Уже врачей мы не пускаем в дом,

И вдруг весной, в ненастную погоду,

Опять, как рыбы, ловим воздух ртом.

Под южным солнцем заметая след,

Сбежать бы в Крым или - еще полезней -

Сжечь пачку писем, вот уж много лет

Подшитую к истории болезни.

Здесь женщина, которая причастна

К такому списку самых черных дней,

К такой любви, нелепой и несчастной,

Ко стольким бедам юности моей,

Что, вздумай мы по этим пятнам темным

Себя сквозь память, как сквозь строй, прогнать,

С другими мы и счастья не припомним,

С ней - и несчастье будем вспоминать.

Нет, он сюда зайдет в обрез. Зайдет

Уже перед отплытьем, мимоходом.

Он поцелует руку, и вздохнет,

И скажет, что прекрасная погода,

Что он случайно оказался тут,

И вот зашел, и что пора в дорогу.

Что скажешь ей за эти пять минут?

Да ничего. Ну вот и слава богу.

2

Куда ж пойти? Еще не знаем сами.

И нужно и ко всем, и ни к кому.

И люди с посторонними глазами

Навстречу попадаются ему.

Он вдруг сообразил, что, как ни странно,

Но так же, как и он, его друзья,

Прожив тут юность, с легким чемоданом

Перебирались в дальние края.

Куда ж пойти нам? За угол и прямо,

Знакомый непокрашенный фасад,

Печальный дом, где много лет назад

В твою отлучку умирала мама.

Пять дней не умирала - ожидала;

Казалось, никогда не обижал,

А тут вот телеграмма опоздала,

Она звала, а ты не прибежал.

Как ей, должно быть, было одиноко!

На телеграмму денег наскребла.

А сын не едет, сын ее далеко.

У сына, верно, важные дела.

По целым дням глядела на дорогу,

Глаза от света заслонив рукой,

До самой смерти верила, как в бога,

Что он приедет, он ведь не такой.

Стыдилась переспрашивать соседок,

Послали телеграмму или нет,

Отчаявшись, мечтала напоследок,

Чтоб хоть по почте ей прислал ответ.

Он снова вспомнил темный зимний вечер,

Притихший дом, весь в восковом тепле,

И праздничные тоненькие свечи,

Как в день рожденья, в детстве,

 

Первый снег в окно твоей квартиры...

 

Первый снег в окно твоей квартиры

Заглянул несмело, как ребенок,

А у нас лимоны по две лиры,

Красный перец на стенах беленых.

Мы живем на вилле ди Веллина,

Трое русских, три недавних друга.

По ночам стучатся апельсины

В наши окна, если ветер с юга.

На березы вовсе не похожи -

Кактусы под окнами маячат,

И, как всё кругом, чужая тоже,

Женщина по-итальянски плачет.

Пароходы грустно, по-собачьи

Лают, сидя на цепи у порта.

Продают на улицах рыбачки

Осьминога и морского черта.

Юбки матерей не отпуская,

Бродят черные, как галки, дети...

Никогда не думал, что такая

Может быть тоска на белом свете.

 

1944, Бари

 

Переправа через Янцзы

 

Мы плывем на лодке через Янцзы -

Голубую реку,

я, переводчик

и еще три человека.

Мы плывем на тот берег - в Учан

из Ханькоу.

А река!

Какая река!

Я еще не видел такого!

Дождь моросит над Янцзы,

по воде - маленькие кружки.

До правого берега - плыть и плыть, а левый

еле виден из-под руки.

Под мокрыми, черными парусами

вниз, к Нанкину, уходят джонки -

жаровня шипит,

кто-то поет,

женщина кормит ребенка;

бочонки с вяленой рыбой,

дрова,

в желтых циновках рис,

капуста, наваленная до бортов, -

все проплывает вниз.

А навстречу идет пароход с баржами,

зелеными от солдат,

на корме, в чехле, - полковое знамя,

и часовые стоят.

Наверно, в верховья плывут, к Чунцину,

где еще Чан Кай-ши;

спешат, чтоб землю отдать крестьянам.

Счастья желаем им от души!

Большая река,

большая страна,

большой народ -

можно о многом передумать,

пока лодка реку переплывет.

Я этого вот человека люблю,

сидящего рядом в лодке, -

зеленый ватник,

красная звездочка,

как на наших пилотках.

Он окунает руку в Янцзы

и там забывает ее надолго...

Наверно, и я бы вот так задумался,

плыви мы через Волгу.

Он вполголоса тянет какую-то песню,

широкую, как плес, -

может быть, их «Дубинушку»

или «Есть на Волге утес»?

Потом с усталым вниманьем

поворачивается ко мне,

но глаза его далеко отсюда -

где-то там, на войне.

Он вспомнил о ней,

глядя вслед плывущим

к Чунцину солдатам.

А ему вот надо ездить со мной,

быть моим провожатым:

говорить,

объяснять,

отвечать на вопросы:

- Как то у вас?

Как это у вас? -

И немножко досадно,

и интересно,

и - приказ есть приказ.

Я этого человека люблю

и, мне кажется, понимаю,

хотя не бывал у него дома

и его языка не знаю.

Но мы с ним оба - политработники,

привыкли к схожим вещам.

Знаем, что такое - субботник,

митинг,

разговор по душам,

знаем, что такое -

когда

солдат не пообедал,

Знаем, что такое беда

и что такое - победа;

приходилось обоим и отступать,

и наступать,

и писать листовки,

и хоть это не главное

в нашей работе, -

самим брать в руки винтовки.

Переводчик нам переводит слова,

но это техника дела,

а вообще-то

мы понимаем друг друга,

мой товарищ из политотдела.

Понимаем, где черное

где белое,

кто враги,

кто друзья.

Плывем по Янцзы,

и я понимаю:

это Волга твоя.

Эти рыбаки в синих робах,

наваливающиеся на руль,

этот парус на старой джонке,

дырявый от пуль,

бурлаки в соломенных шляпах,

бредущие с бечевой,

вода за кормой,

чайки в небе,

солнце над головой,

дымок над жаровней,

далекая песня,

ребенка кормящая женщина -

все это твоя милая родина,

твоя Полтавщина

или Смоленщина.

Вот и я зачерпнул воды из Янцзы,

она синяя-синяя.

Я все время расспрашиваю,

хочешь -

ты расспроси меня.

Большое дело -

вера друг в друга!

На том и стоим:

я - с тобой,

мы - с вами;

мой народ - с твоим.

Вот и берег холмистый правый,

как мы быстро доплыли!

Недаром целую переправу

молча проговорили.

Чалку ловит старый крестьянин

из любезности,

просто прохожий.

Не правда ль,

все добрые старики

друг на друга чем-то похожи?

Я ваш разговор

читаю по жестам:

он глядит на меня, сюда,

и спрашивает тебя: «Советский?» -

И ты отвечаешь: «Да».

Он приветливо,

медленно собирает

все морщинки лица...

Хорошая у него улыбка!

Как у моего отца.

 

1954

 

Песня военных корреспондентов

 

От Москвы до Бреста

Нет такого места,

Где бы не скитались мы в пыли.

С лейкой и с блокнотом,

А то и с пулеметом

Сквозь огонь и стужу мы прошли.

 

Без глотка, товарищ,

Песню не заваришь,

Так давай по маленькой нальём.

Выпьем за писавших,

Выпьем за снимавших,

Выпьем за шагавших под огнём!

 

Есть, чтоб выпить, повод –

За военный провод,

За У-2, за эмку, за успех.

Как пешком шагали,

Как плечом толкали,

Как мы поспевали раньше всех.

 

От ветров и водки

Хрипли наши глотки,

Но мы скажем тем, кто упрекнёт:

«С наше покочуйте,

С наше поночуйте,

С наше повоюйте хоть бы год!»

 

Там, где мы бывали,

Нам танков не давали –

Но мы не терялись никогда.

На пикапе драном

И с одним наганом

Первыми въезжали в города.

 

Так выпьем за победу,

За нашу газету.

А не доживём, мой дорогой,

Кто-нибудь услышит,

Снимет и напишет,

Кто-нибудь помянет нас с тобой!

 

Песня о веселом репортере

 

Оружием обвешан,

Подкравшись по тропе,

Неукротим и бешен,

Он штурмом взял КП.

Был комиссарский ужин

Им съеден до конца.

Полковник был разбужен

И побледнел с лица.

Но вышли без задержки

Наутро, как всегда,

«Известия», и «Правда»,

И «Красная звезда».

О взятии плацдарма,

Что только в полдень пал,

Он раньше командарма

На полчаса узнал.

Во избежанье спора

Напоен был пилот,

У генерал-майора

Был угнан самолет.

Но вышли без задержки

Наутро, как всегда,

«Известия», и «Правда»,

И «Красная звезда».

В блокноте есть три факта,

Что потрясут весь свет,

Но у Бодо контакта

Всю ночь с Москвою нет;

Он, чтобы в путь неблизкий

Отправить этот факт,

Всю ночь с телеграфисткой

Налаживал контакт.

Но вышли без задержки

Наутро, как всегда,

«Известия», и «Правда»,

И «Красная звезда».

Под Купянском, в июле,

В полынь, в степной простор

Упал, сраженный пулей,

Веселый репортер.

Блокнот и «лейку» друга

В Москву, давясь от слез,

Его товарищ с юга

Редактору привез.

Но вышли без задержки

Наутро, как всегда,

«Известия», и «Правда»,

И «Красная звезда».

 

1942

 

 

Пехотинец

 

Уже темнеет. Наступленье,

Гремя, прошло свой путь дневной,

И в нами занятом селенье

Снег смешан с кровью и золой.

У журавля, где как гостинец

Нам всем студеная вода,

Ты сел, усталый пехотинец,

И все глядишь назад, туда,

Где в полверсте от крайней хаты

Мы, оторвавшись от земли,

Под орудийные раскаты,

Уже не прячась, в рост пошли.

И ты уверен в эту пору,

Что раз такие полверсты

Ты смог пройти, то, значит, скоро

Пройти всю землю сможешь ты.

 

1942

 

Письмо из Аргентины

 

Пришло письмо из Аргентины

несчастной матери от сына.

Рассказывать ли все сначала,

как в муках мать его рожала,

как колыбель его качала,

как утром в школу провожала...

Иль прямо начинать с той ночи,

что всех ночей была короче:

когда с улыбкою печальной

он заглянул в родные очи

и в бой пошел, как мы с тобою,

в тот, первый, что мы проиграли,

и ранен был на поле боя,

и мы его не подобрали.

(Теперь отыщутся, пожалуй,

такие, что поправить рады:

мол, на войне так не бывало...

Нет, так бывало, - лгать не надо!)

Он в плен попал не на коленях,

он сдался не по доброй воле,

а потому, что отступленье

таких, как он, бросало в поле.

В бою не отступив ни шагу,

он, раненный, пропал под Оршей.

И я до самого рейхстага,

что сталось с ним, не слышал больше,

не знал - и до сих пор не знаю, -

в каких он лагерях скитался,

как он лежал, от ран стеная,

как умирал, как жив остался;

какие он хлебал помои,

какие получал побои,

пока почти четыре года

мы до Берлина шли с тобою.

За Эльбой, в мае было дело:

нас служба привела и случай

в тот самый лагерь, где сидел он

за проволокою колючей.

Я по дороге проезжал там

с американским провожатым

и вдруг увидел странный лагерь:

как кровь - на проволоке - флаги;

на вышках, по углам квадрата,

там, где эсэсовцы когда-то,

наверно, день и ночь сидели,

американские солдаты

разгуливали и свистели.

Я настоял на том, что надо

заехать нам туда сейчас же.

И вот - уже мы за оградой,

среди стоящих, и сидящих,

и прямо на полу лежащих,

дошедших до изнеможенья

людей советских, в плен попавших

в том - сорок первом - в окруженьях.

Погоны наши им вначале

узнать своих в нас помешали,

Но вот вскочили, вот догнали,

спросили, вскрикнули, узнали!

И я, чтоб было всем виднее,

руками вскинутый на бочку,

кричу, от счастья сам бледнея,

что бедам и разлукам - точка!

Я говорил, что без изъятья

всем, кто в плену был долгу верен,

откроет родина объятья,

жена и мать откроют двери!

Как после долгого мороза,

людей оттаивали лица.

Из глаз их брызнувшие слезы

и в смертный час мне будут сниться!

Счастливей нет и нету горше

тех лиц, еще с печатью ада,

и взгляда - вдруг, среди всех взглядов, -

его, пропавшего под Оршей,

его, стоявшего тут рядом!

- Когда, - глазами ждал ответа, -

домой? - Душа его летела.

Я дам присягу, видев это,

что он был наш душой и телом,

что, взятый в плен на поле боя,

пройдя фашистские застенки, -

хоть вешайте, хоть ставьте к стенке! -

остался он самим собою.

- Когда домой? - меня устало

он спрашивал со всеми вместе.

А было их там - тыща двести,

и столько ж матерей их ждало.

И три советских офицера -

мы говорили, веря в это:

- Американцы примут меры,

чтоб всех вернуть в Страну Советов,

что так записано в условьях,

никто не вправе задержать их! -

И все кивал, при каждом слове,

американский провожатый...

Пускай теперь меня осудят,

но в этот день, в том сорок пятом,

я был уверен - так и будет! -

не зная, что я лгу ребятам!

Хотя лишь сотня километров

в тот день ему до нас осталась

и, как листок с попутным ветром,

к нам долететь он мог, казалось,

но мать ждала его напрасно.

Ни в этот майский вечер ясный,

ни через день, ни через годы

он грудью не вдохнул свободы!

Пришло письмо из Аргентины

несчастной матери от сына.

Что было с ним за эти восемь

лет, за часы и дни без счета,

еще с кого-нибудь мы спросим

еще когда-нибудь отчета.

Я все те мытарства едва ли

за все те годы перечислю:

как проверяли его мысли,

как его письма в клочья рвали,

как в карцеры таскали - было,

и как ласкали - тоже было,

и как бесстыдно уверяли,

что родина о нем забыла.

Как от запросов материнских

его по лагерям скрывали,

как после всех похлебок свинских

вдруг для соблазна жрать давали;

как все профессора измены

и все доценты шпионажа

над ним работали в три смены,

чтоб вытравить закваску нашу!

Когда же он не стал шпионом -

как ни ласкали, как ни гнули, -

они на родину его нам

и тут, конечно, не вернули!

Он знал и видел слишком много.

Они его, полубольного,

еще, еще в одну дорогу

отправить поспешили снова.

Он по Атлантике угрюмой,

полубезумный и голодный,

плыл три недели в недрах трюма,

вконец от всех надежд свободный.

Подписан с ним контракт кабальный

с условьем на пять лет остаться

в чащобах сахарных плантаций

в стране чужой, в стране печальной.

Пришло письмо из Аргентины

несчастной матери от сына...

 

1954

 

Плюшевые волки,  зайцы, погремушки...

 

Плюшевые волки,

Зайцы, погремушки.

Детям дарят с ёлки

Детские игрушки.

 

И, состарясь, дети

До смерти без толку

Все на белом свете

Ищут эту ёлку.

 

Где жар-птица в клетке,

Золотые слитки,

Где висит на ветке

Счастье их на нитке.

 

Только дед-мороза

Нету на макушке,

Чтоб в ответ на слёзы

Сверху снял игрушки.

 

Жёлтые иголки

На пол опадают...

Всё я жду, что с ёлки

Мне тебя подарят.

 

Победитель

 

Памяти Николая Островского

1

Над крышею липы шумят бесконечно,

Цветут и желтеют. За тонкой стеной

На узкой кровати, железной и вечной,

Лежит человек слепой и больной.

Он пристально смотрит на белое что-то,

Где ничего, кроме стенки, нет,

Туда, где по прежним зрячим расчетам

Должен висеть его старый портрет.

Портрет перевешен. В комнате душно,

Сквозь ставни просачивается жара,

В портрете отражены подушки,

Кровать, два никелевых шара

И, поднимаясь над их сияньем,

Петлицы, ремни и высокий шлем...

Какое грозное расстоянье

Между хозяином дома и тем,

Тем безусым, тем круглоглазым,

Тем, чья юношеская рука

Лежит на огромной и безотказной,

Донельзя сверкающей грани клинка.

Вечером, где-то на полустанке,

Между сраженьем и мертвым сном,

Бродячий фотограф за полбуханки

Заснял его с шашкой, на вороном.

И той же ночью, когда на привале,

Сложив трехлинейки в ближнем углу,

Скудный ужин бойцы жевали,

Разувшись, придвинув ноги к теплу,

В местечко ворвался израненный конник,

Лежа ничком на спине коня.

Следом влетели польские кони

И, рассыпаясь, пошли по камням.

Вцепившись в шершавые ручки «максима»,

Он бил наугад от стены до стены.

Словно их ветром с коней сносило,

Шарахались к изгородям паны,

Кони бесились, взмывали круто,

С ходу повертывали назад.

Тогда комиссар, улучив минуту,

Поднял и бросил вперед отряд...

А он, чертыхаясь, бежал с пулеметом,

Отстав от своих на сотню шагов,

Когда на рысях из-за поворота

Лошади вынесли трех врагов.

Он покачнулся, остановился,

В глаза их шляхетские поглядел,

Железную тыкву системы Мильса

Бросил под ноги лошадей.

Кони стали в пыли и в мыле,

Шар завертелся, подпрыгнул, и

Трое панов в поднебесье взмыли,

Отдали богу души свои.

А он, завалясь в придорожную глину,

От небывалой боли дрожа,

Всем телом услышал, как в мокрую спину

Врезаются два стеклянных ножа.

2

Год с небольшим пролежал в лазарете.

Врач на прощанье сказал: «Держись!

Помни, чтоб дольше прожить на свете,

Придется тебе отдыхать всю жизнь».

Состав по разбитым рельсам и шпалам

Его дотащил до родимых мест,

Целые сутки, тревожась, не спал оп,

Из окон рассматривая окрест

Кусок опустелого ржавого фронта;

Теплушки разбитые лезли в глаза -

Страна молчаливо ждала ремонта,

И отказать ей было нельзя.

В тысячный раз за окно поглядел он,

Не хуже, чем в школьные времена,

Из смятых рецептов голубя сделал

И, свистнув, пустил его из окна.

С грехом пополам добрался до дома,

Кобель, не узнав, принялся брехать,

Все дома знакомо и незнакомо,

Дверь отперла постаревшая мать.

Часок повалялся на узкой кушетке,

По двору побродил босиком...

И под вечер тронулся на разведку -

Вставать на партийный учет в губком.

3

А после был медленный мартовский вечер.

В злосчастном двадцать восьмом году,

Когда болезнь навалилась на плечи

И властно сказала ему: «Не уйду».

Утром его укачало в дороге.

Едва он вернулся к себе в райком,

Как все завертелось, и на пороге,

Попятившись, рухнул при всех ничком.

Очнулся при электрическом свете,

Поднялся. Кругом зашептали: «Ложись».

Озлобленно вспомнил: «Чтоб жить на свете,

Придется лекарства жевать всю жизнь!»

В девятом часу привезли на квартиру.

Стянул сапоги; тяжело дыша,

Послал проклятье целому миру

Вещей, решивших ему мешать:

Лестницам с недоступной вершиной,

Порогам, которых не переступить,

Дорогам, болтавшим его машину

С явной целью его убить.

Проклял и вдруг задумался - что же,

Это проклятье значит, что он

На лестницы больше вползать не может,

Переступать порогов не может,

На «форде» своем объезжать не может

Им же вынянченный район.

Калека! - которого держат на службе,

Щадя, пока еще можно щадить,

Которому скажут назавтра по дружбе:

«Пора и на пенсию выходить.

Подлечишься годик, - быть может, поможет,

Быть может, вернешься опять, а пока...»

И верно! Он знает, работа не может

Держаться в дрожащих его руках.

А что же останется? Он огляделся:

Столик, пол-этажерки книг -

За недосугом и войнами с детства

Он слишком редко заглядывал в них, -

Навзничь лежащая гимнастерка,

Старые хромовые сапоги,

Диван, на котором локтями протерты

Примелькавшиеся круги...

Осталась надежда подольше держаться,

Подольше прожить в безнадежно больных:

Но отнимите надежду сражаться -

Нам даром не надо надежд остальных.

Ему надоело перемогаться

Пять с половиною лет подряд!

Наутро с поездом десять двадцать

Он выехал в Ленинград.

4

У двери холодного черного дома

Дважды нажал старомодный звонок.

«Дома ли доктор?» - «Профессор дома».

Он святотатственно пренебрег

Ковриком для вытирания ног...

Потом возвращался неторопливо,

Минуя проспекты, каналы, мосты.

На Марсовом поле от долгих поливок

Взошли удивительные цветы.

Он сел на скамейку и осторожно

Вдыхал левкои и табаки.

Дети сновали по узким дорожкам,

Лепили песочные пирожки.

А завтра больница... Отрывисто, близко

Ломится в серый гранит волна.

Ему ли, солдату, бояться риска,

Леченье - это почти война.

Как в дверь вошел в два года мучений -

Операционных столов, врачей,

Приступов, маленьких облегчений,

Свирепых больничных дней и ночей.

Он верил: кончится эта мука.

Как ни копались в его спине,

Ни разу еще не издал ни звука -

Только глаза отводил к стене.

А спину так часто сшивают и рубят,

Что в промежутках всегда живут:

Привычка облизывать черствые губы,

Привычка подушку свертывать в жгут.

Тот, кто выздоровления жаждет,

Все позволяет рукам врача.

Врачи не решились его однажды

Хлороформировать. Не крича,

Лежа в не смоченной хлороформом

Сухой повязке, лицом к полотну,

Он слышал, как кожа расторглась покорно,

Когда ланцет ее полоснул.

Оп видел пустыми от боли глазами,

Как мир становился тесней и темней,

Если бы сердце ему вырезали,

Наверное, не было бы страшней.

Но к третьему году он больше не верил.

Довольно. Зачем было ехать сюда,

Когда он не может дойти до двери,

Когда ему палка нужна, когда

После десятков стаканов крови,

Отданных жадным больничным тазам,

Стали седыми виски и брови,

Высохли щеки, ввалились глаза...

Довольно мучиться! Даже птицы

На родину трогаются весной...

Он повернулся ко всем больницам

Своею израненною спиной.

Он в поезде. Ливень о крышу бьется,

Стекла дрожат и гремят, как жесть.

А место с соседом менять придется:

На верхнюю полку теперь не залезть...

5

Медленно, словно влезая в гору,

Добрался до города своего.

Милый город. Любимый город...

Собрать пожитки и вон из него!

Город, свидетель его здоровья,

Теперь, когда он от бессилья стонал,

Вечно стоял бы у изголовья,

О прежней работе напоминал.

Уехать! И вот в городке на Волге

Нашелся ему постоянный приют.

Летом за окнами парни подолгу

Протяжные волжские песни поют.

Зимою за окнами бури подолгу

Ветром и снегом о землю бьют.

Стоит на обрыве над самой Волгой

Одноэтажный дощатый приют:

Он жил в этом доме, еще не веря,

Что правы болезни и доктора.

Как птица, спалившая крылья и перья,

Он пал в этот город. Была пора

Ветров и волнений. Река взрывалась

И выла, когда он попал сюда,

И красное пламя листьев врывалось

И плыло по опустелым садам.

Как ждал он! Нетерпеливо, ужасно,

Необъяснимо, упорно ждал.

В постели, на улице, ежечасно,

Ежеминутно, везде, всегда.

Он ждал потому, что ему невозможным

Казалось безделье. Он ждал потому,

Что слишком невыносимо тревожной

Была тишина в этом тихом дому.

Он знал - не будет выздоровленья...

Но ждал его. Каждое утро ему

Казалось: не так трясутся колени,

Не так он болен. Ждал потому,

Что не поверил в свою тюрьму.

Но в душную полночь под Первое мая

Паралич к стенке его припер.

Лежал неподвижно, не понимая -

На что надеялся до сих пор?

Он вспомнил: цветы на Марсовом поле..

Зеленая утренняя вода...

Ему казалось тогда, что он болен,

Но разве он мог представить тогда:

Пол, потолок и четыре стенки,

Подушки за высохшею спиной,

Чужие, негнущиеся коленки,

Смирно лежащие под простыней.

Светало... За окнами праздничный лагерь;

Единственный «форд» повсюду сновал,

Натиск плакатов, цветов и флагов

В узкую улицу заплывал.

Вот полковые трубы узнал он -

Врывается в окна их медный закон...

Властные звуки «Интернационала»

В постели навытяжку слушает он.

И братская медь поднимает и будит,

Сурово толкает его вперед,

И кажется, долго он жить еще будет

И не скоро еще умрет.

6

Под вечер заехал товарищ хороший,

Большой, неуклюжий, еще молодой,

С усами, торчащими над заросшей

Тронутой проседью бородой.

Они обнялись. На одно мгновенье

Гость испугался, что закричит

От страшного птичьего прикосновенья

Колких плечей и острых ключиц.

Ему неожиданно захотелось

Сжаться, сузиться самому,

Спрятать свое огромное тело -

Здоровье свое показалось ему

Почти оскорбительным в этом доме,

Где умирали. И стало вдруг

Стыдно своих железных ладоней,

Каменных бицепсов, сильных рук.

Как неуютно и одиноко...

Товарищ долго стоял у стены,

Где жили давно отслужившие сроки

Армейские френчи, шинели, штаны.

Там из проношенного кармана,

Словно за старым владельцем следя,

Торчала тяжелая ручка нагана,

На искушение наводя.

Больной, приподнявшись на изголовье,

Увидел, как робко, исподтишка,

Шершавую ручку нагана ловит

Неловкая дружеская рука

И, выловив, прячет его небрежно

В свой широченный синий карман.

Первое чувство - большая нежность

За этот неловкий и милый обман.

И сразу же чувство пренебреженья

К тому, кто посмел испугаться, что он

В минуту горечи и раздраженья

Использует в личных целях патрон.

Сердито сказал: «Положи на место,

Меня рановато еще стеречь...»

И так взволновался, что с этого места

У них не клеилась дальше речь.

Больного отчаянно раздражала

И эта забота, и эта жалость,

И та безнадежность, с какой, очевидно,

Старый товарищ отнесся к нему;

Безнадежность была обидна,

Жалость была ему ни к чему.

Хотел в лицо закричать, что, быть может,

Еще неизвестно, кто больше из них

Назавтра партийному делу поможет

По мере сегодняшних сил своих.

И, подтянуться стремясь наружно,

Кашель пытался прикрыть платком.

Они расстались раньше, чем нужно,

С обидным, отчетливым холодком.

7

Пока еще много дневного света,

Пока еще только ночами темно,

Пока еще ливни листьев и веток

Врываются в узкое это окно.

Пока еще зренье не ослабело,

И веки еще не в слепых слезах,

И мир не сделался вечно белым

И вечно черным в твоих глазах -

Надо начать учиться, учиться,

Школьником надо себя считать.

Пока слепота еще только стучится,

Долго и яростно надо читать...

Книги, прошедшие сквозь его руки,

Как будто лесник прошел с топором,

Носили на теле своем зарубки

Ногтем, карандашом и пером.

Болезнь не дремала все это время.

Едва приподнявшись, его рука

Падает, как непосильное бремя,

В яму пружинного тюфяка.

Глаза его слепнут. Все реже и реже

Они отдыхают. При свете огня

Зрачки нестерпимо мучительно режет,

Зато он читает по целым дням.

И что ж о глазах толковать впустую -

Врачами сосчитаны зрячие дни.

Пускай хоть они у него не пустуют,

Пусть подлинно зрячими будут они.

Но по ночам, несмотря на старанье

Жадно и несговорчиво жить,

Сознание скорого умиранья

Руки спешит на него наложить.

И сразу нелепо, непостижимо -

К чему он читает книги, к чему?

Он, ослабевший и недвижимый,

Хочет все новых знаний - кому

Вручит он свои запоздалые знанья?

Если, всего безногий пока,

Не нынче, так завтра в полном сознанье

Лишится зрения и языка

И, обладая единственно слухом,

Станет бездонным колодцем, куда

Последние мысли скатятся глухо,

Но из которого - никогда!

8

В августе слег с воспалением легких,

Если к нему применимо - слег.

Совсем исхудавши, сделался легким,

Неощутимым, как мотылек.

Таким, что, когда освежали воздух,

Сосед, легко приподняв с тюфяка,

Его выносил осторожно, как воду,

Держа на вытянутых руках.

Так слепота его и застала

В жару и беспамятстве. Сквозь забытье

Он слышал, как книгу сиделка листала,

Смотрел и не видел пальцев ее.

Очнувшись, взглянул в потолок. Показалось,

Что потолок, как всегда, над ним

Темный и низкий. Но оказалось,

Что потолком, неизменным, одним,

Покрыты все окна, двери и вещи...

С правой и левой его руки,

Снизу и сверху в глазах зловеще

Стоят почерневшие потолки.

Пришла слепота. Задыхаясь и плача,

Он неотступно думал о ней.

И, ничего для него не знача,

Шли перемены ночей и дней.

Бессилье росло в его теле усталом,

Но, сжатый усталостью этой в тиски,

Единственно, кажется, что не устал он, -

Надеяться, всем и всему вопреки.

Давно уж без горечи видеть не мог он,

В газетные вглядываться листы,

Там строили шлюзы, там грызли горы,

Там все его спрашивали: «А ты?»

Давно уж без горечи видеть не мог он,

А все же глядел, затаясь, не дыша,

На роты, ходившие мимо окон,

Штыками полязгивая и спеша.

В медленных гусеничных разговорах,

В шуме моторов он слышал укор

Себе, командиру запаса, который

Не сможет явиться на лагерный сбор,

Себе, которого старые раны

Лишили почетного званья бойца...

С какой бы охотой рубцы ветерана

Сменил он на крепкие руки юнца,

С какой бы охотой по первой тревоге

В мешок положил консервы и хлеб -

И снова на Запад по старой дороге...

Но это химеры! Он болен. Он слеп.

Он должен подумать о том, что осталось.

Он думал. Он трезво учел слепоту.

Ему не спалось. Не жилось. Не читалось.

Ему надоело смотреть в темноту.

Душными летними вечерами

Он оставался один на один

С грохочущим радио. И в мембране

Слышался треск раздираемых льдин.

Шли ледоколы. Ворчал экскаватор.

Катились цистерны. Потом тишина.

Откуда-то из-за Альп глуховато

К нему догромыхивала война.

Потом на седьмом пограничном знаке

Отрывисто тявкал чужой пулемет -

Желтые люди в мундирах хаки

Кричали «банзай», бежали вперед

И падали, сбитые пограничной

Тяжелою пулей. Амур скрежетал.

Пахло войной. В мембране привычной

Тревожно и зло сотрясался металл.

Война!.. Ловя содроганье металла,

Больной себя чувствовал на часах:

Война!.. А у юношей не хватало

Мужской суровости в голосах,

Предгрозья холодного ощущенья,

Спокойствия пополам со смешком,

Даваемых только ближайшим общеньем

С винтовкою и вещевым мешком.

А он это знал! В нем скопилось за годы

Все то, что, как хлеб, им нужно сейчас,

Из опыта битв, переходов, походов

Готов уделить он львиную часть.

Проклятая немощь! Как долго и сложно!

Как сможет он людям теперь одолжить

Все, что пришлось коммунисту в тревожной,

В трудной жизни своей нажить.

Как передать привычку сражаться,

Острое фронтовое чутье,

Умение жадно за жизнь держаться

И отдавать, когда нужно, ее.

Старую дружбу свою с поездами,

Хорошую странность бродить пешком,

Привычку к легкому чемодану

Со сменой белья и зубным порошком...

Про все рассказать, чтобы поняли, чтобы

Их за душу взяли его слова,

Чтоб перед смертью, упрям до гроба,

Он снова вошел бы в свои права

Бойца. Но для этого надо, однако,

Писать. Сочинять. Составлять дневники.

А он не писатель - он старый вояка.

Строчить сочиненья ему не с руки.

Но все, чему был он в жизни свидетель,

Ему говорило, как дважды два:

Не счастье, не кислая добродетель,

Не ловко расставленные слова -

Сегодня на свете чего-то стоят

Люди, прошедшие гром и дым.

Мужество века, как штык, простое

Сегодня дорого молодым.

Он заработал суровое право -

По жизни людей провести за собой:

Вот здесь я направо пошел - направо,

Вот здесь я сражался - идите в бой!

Так, значит, писать! Может, очень просто,

Гораздо проще, чем их пережить,

Своих поступков жестокую поступь

В такие же строчки переложить?

9

Каждое утро жена терпеливо,

В молчанье, боясь его мысли прервать,

Ждала, пока он не начнет торопливо,

Захлебываясь, диктовать.

А он отдиктует и вновь собирает,

Залпом бросает пятнадцать фраз,

И снова трагически не поспевает

Их карандаш записать зараз.

Снова длительное молчанье.

Женщина, думая - он уснул,

Скрывается, мягко пожав плечами,

Боясь, помешать короткому сну.

А он, наконец совладав с изложеньем,

Страницу отдиктовав не спеша,

Вдруг слышит, что в комнате нет скольженья,

Короткого скрипа карандаша...

Фразы перемежались с молчаньем,

Слова вылетали из головы.

Между началом и окончаньем

Ложились шершавые грубые швы.

Тогда он подыскивал фразы короче,

Слова подгонял одно к одному,

Так, чтобы строй их был прост и прочен

И сразу запоминался ему.

Он много писал о друзьях, о погодках,

Но, даже займись он собою одним,

Все поколенье военной походкой

Пришло бы и встало в затылок за ним.

10

Полдень. За окнами душное лето.

Скорей бы уже разразилась гроза!

Он от невидимого портрета

Отводит невидящие глаза.

Он чувствует: близкий конец наступает.

На маленьком столике в головах

Лежит, еще мокрая и слепая,

Последняя начатая глава.

Он чувствует: близкий конец наступает.

Он даже не может поднять руки,

Боль, неотвязная и тупая,

Ему продавливает виски.

Домашние, с вечными их слезами,

Подчеркнуто бодрые доктора...

Он видит своими слепыми глазами -

Лафет приготовлен. Ему пора.

Но он не желает. Еще неделю!

Он должен докончить работу. И вот,

Как бы врачи на него ни глядели,

Он против всех правил еще живет.

Они предлагали с ненужной заботой

Оставить писанье - наивный народ.

Для них непонятно, что, бросив работу,

Он в ту же минуту, наверно, умрет.

Все удивляются! Щупают тело -

Где жизнь в нем засела? Им невдомек,

Что человек, не докончив дела,

В могилу сойти не хотел и не мог.

А дом еще спит... Поскорее! Снова...

Не чинены с вечера карандаши.

«Не обижайся, прости больного,

Мне очень некогда! Сядь, пиши!»

11

Вчера, опровергнув никчемные сроки,

Он умер. С улыбкой на желтом лице

Лежит он, докончив последние строки,

Последнюю точку поставив в конце.

Его через город везут на лафете,

Как павших на службе народу бойцов.

Он улыбается. Даже дети

Без страха смотрят ему в лицо.

Мне кажется, он подымается снова,

Мне кажется, жесткий сомкнутый рот

Разжался, чтоб крикнуть последнее слово,

Последнее гневное слово - вперед!

Пусть каждый, как найденную подкову,

Себе это слово на счастье берет.

Суровое слово, веселое слово,

Единственно верное слово - вперед!

Слышишь, как порохом пахнуть стали

Передовые статьи и стихи?

Перья штампуют из той же стали,

Которая завтра пойдет на штыки.

 

1937

 

Полярная звезда

 

Меня просил попутчик мой и друг,

А другу дважды не дают просить,

Не видя ваших милых глаз и рук,

О вас стихи я должен сочинить.

В зеленом азиатском городке,

По слухам, вы сейчас влачите дни,

Там, милый след оставив на песке,

Проходят ваши легкие ступни.

За друга легче женщину просить,

Чем самому припасть к ее руке,

Вы моего попутчика забыть

Не смейте там, в зеленом городке.

Он говорил мне, что давно, когда

Еще он вами робко был любим,

Взошедшая Полярная звезда

Вам назначала час свиданья с ним.

Чтоб с ним свести вас, нет сейчас чудес,

На край земли нас бросила война,

Но все горит звезда среди небес,

Вам с двух сторон земли она видна.

Она сейчас горит еще ясней,

Попутчик мой для вас ее зажег,

Пусть ваши взгляды сходятся, на ней,

На перекрестках двух земных дорог.

Я верю вам, вы смотрите сейчас,

Пока звезда горит, - он будет жить,

Пока с нее не сводите вы глаз,

Ее никто не смеет погасить.

Где юность наша? Где забытый дом?

Где вы, чужая, нежная? Когда,

Чтоб мертвых вспомнить, за одним столом

Живых сведет Полярная звезда?

 

1941, Рыбачий

 

Поручик

 

Уж сотый день врезаются гранаты

В Малахов окровавленный курган,

И рыжие британские солдаты

Идут на штурм под хриплый барабан.

А крепость Петропавловск-на-Камчатке

Погружена в привычный мирный сон.

Хромой поручик, натянув перчатки,

С утра обходит местный гарнизон.

Седой солдат, откозыряв неловко,

Трет рукавом ленивые глаза,

И возле пушек бродит на веревке

Худая гарнизонная коза.

Ни писем, ни вестей Как ни проси их,

Они забыли там, за семь морей,

Что здесь, на самом кончике России,

Живет поручик с ротой егерей...

Поручик, долго щурясь против света,

Смотрел на юг, на море, где вдали -

Неужто нынче будет эстафета? -

Маячили в тумане корабли.

Он взял трубу. По зыби, то зеленой,

То белой от волнения, сюда,

Построившись кильватерной колонной,

Шли к берегу британские суда.

Зачем пришли они из Альбиона?

Что нужно им? Донесся дальний гром,

И волны у подножья бастиона

Вскипели, обожженные ядром.

Полдня они палили наудачу,

Грозя весь город обратить в костер.

Держа в кармане требованье сдачи,

На бастион взошел парламентер.

Поручик, в хромоте своей увидя

Опасность для достоинства страны,

Надменно принимал британца, сидя

На лавочке у крепостной стены.

Что защищать? Заржавленные пушки,

Две улицы то в лужах, то в пыли,

Косые гарнизонные избушки,

Клочок не нужной никому земли?

Но все-таки ведь что-то есть такое,

Что жаль отдать британцу с корабля?

Он горсточку земли растер рукою:

Забытая, а все-таки земля.

Дырявые, обветренные флаги

Над крышами шумят среди ветвей...

- Нет, я не подпишу твоей бумаги,

Так и скажи Виктории своей!

....................................

Уже давно британцев оттеснили,

На крышах залатали все листы,

Уже давно всех мертвых схоронили,

Поставили сосновые кресты,

Когда санкт-петербургские курьеры

Вдруг привезли, на год застряв в пути,

Приказ принять решительные меры

И гарнизон к присяге привести.

Для боевого действия к отряду

Был прислан в крепость новый капитан,

А старому поручику в награду

Был полный отпуск с пенсиею дан!

Он все ходил по крепости, бедняга,

Все медлил лезть на сходни корабля...

Холодная казенная бумага,

Нелепая любимая земля...

 

1939

 

* * *

 

Предчувствие любви страшнее

Самой любви. Любовь – как бой,

Глаз на глаз ты сошёлся с нею.

Ждать нечего, она с тобой.

 

Предчувствие любви – как шторм,

Уже чуть-чуть влажнеют руки,

Но тишина ещё, и звуки

Рояля слышны из-за штор.

 

А на барометре к чертям

Всё вниз летит, летит давленье,

И в страхе светопреставленья

Уж поздно жаться к берегам.

 

Нет, хуже. Это как окоп,

Ты, сидя, ждешь свистка в атаку,

А там, за полверсты, там знака

Тот тоже ждёт, чтоб пулю в лоб...

 

1945

 

 

Преуменьшающий беду...

 

Преуменьшающий беду,

Чью тяжесть сам он понимает,

По чуть схватившемуся льду -

Бегущего напоминает.

Скользит, подыскивая слово,

Чтоб не сказать - ни «нет», ни «да»,

А там, внизу, течет сурово

Истории

тяжелая

вода...

 

1971

 

Пусть прокляну впоследствии...

 

Пусть прокляну впоследствии

Твои черты лица,

Любовь к тебе - как бедствие,

И нет ему конца.

Нет друга, нет товарища,

Чтоб среди бела дня

Из этого пожарища

Мог вытащить меня.

Отчаявшись в спасении

И бредя наяву,

Как при землетрясении,

Я при тебе живу.

Когда ж от наваждения

Себя освобожу,

В ответ на осуждения

Я про тебя скажу:

Зачем считать грехи ее?

Ведь, не добра, не зла,

Не женщиной - стихиею

Вблизи она прошла.

И, грозный шаг заслыша, я

Пошел грозу встречать,

Не став, как вы, под крышею

Ее пережидать

 

1942

 

Пять страниц

 

В ленинградской гостинице,

в той, где сегодня пишу я,

Между шкафом стенным

и гостиничным тусклым трюмо

Я случайно заметил

лежавшую там небольшую

Пачку смятых листов -

позабытое кем-то письмо.

Без конверта и адреса.

Видно, письмо это было

Из числа неотправленных,

тех, что кончать ни к чему.

Я читать его стал.

Било десять. Одиннадцать било.

Я не просто прочел -

я, как путник, прошел то письмо.

Начиналось, как водится,

с года, числа, обращенья;

Видно, тот, кто писал,

машинально начало тянул,

За какую-то книжку

просил у кого-то прощенья...

Пропустив эти строчки,

я дальше в письмо заглянул:

ПЕРВАЯ СТРАНИЦА

...........................

............................

Через час с небольшим

уезжаю с полярным экспрессом.

Так мы прочно расстались,

что даже не страшно писать.

Буду я отправлять,

будешь ты получать с интересом,

И знакомым читать,

и в корзинку спокойно бросать.

Что ж такое случилось,

что больше не можем мы вместе?

Где не так мы сказали,

ступили не так и пошли,

И в котором часу,

на каком трижды проклятом месте

Мы ошиблись с тобой

и поправить уже не смогли?

Если б знать это место,

так можно б вернуться, пожалуй,

Но его не найдешь.

Да и не было вовсе его!

В нашей жалобной книге

не будет записано жалоб:

Как ее ни листай,

все равно не прочтешь ничего.

Взять хоть письма мои -

я всегда их боялся до смерти.

Разве можно не жечь,

разве можно держать их в руках?

Как их вновь ни читай,

как их вновь ни сличай и ни мерь ты,

Только новое горе

разыщешь на старых листках.

Ты недавно упрямо

читала их все по порядку.

В первых письмах писалось.

что я без тебя не могу,

В первых письмах моих,

толщиною в большую тетрадку,

Мне казалось - по шпалам,

не выдержав, я побегу.

Все, что думал и знал,

заносил на бумагу сейчас же,

Но на третьей отлучке

(себя я на этом ловлю)

В письмах день ото дня

по-привычному громче и чаще

Повторяется раньше

чуть слышное слово «люблю».

А немного спустя

начинаются письма вторые -

Ежедневная почта

для любящей нашей жены,

Без особенных клякс

и от слез никогда не сырые,

В меру кратки и будничны,

в меру длинны и нежны.

В них не все еще гладко,

и, если на свет посмотреть их,

Там гостила резинка;

но скоро и ей не бывать...

И тогда выступают на сцену

последние, третьи,

Третьи, умные письма, -

их можешь не жечь и не рвать.

Если трезво взглянуть, -

что же, кажется, страшного в этом?

В письмах все хорошо -

я пишу по два раза на дню,

Я к тебе обращаюсь

за помощью и за советом,

Я тобой дорожу,

я тебя безгранично ценю.

Потому что я верю

и знаю тебя все короче,

Потому что ты друг,

потому что чутка и умна...

Одного только нет,

одного не прочтешь между строчек:

Что без всех «потому»

ты мне просто, как воздух, нужна.

Ты по письмам моим

нашу жизнь прочитать захотела.

Ты дочла до конца,

и тебе не терпелось кричать:

Разве нужно ему

отдавать было душу и тело,

Чтобы письма такие

на пятом году получать?

Ты смолчала тогда.

Просто-напросто плача от горя,

По-ребячьи уткнувшись,

на старый диван прилегла,

И рыдала молчком,

и, заслышав шаги в коридоре,

Наспех спрятала письма

в незапертый ящик стола.

Эти письма читать?

За плохое бы дело взялись мы, -

Ну зачем нам следить,

как менялось «нежны» на «дружны».

Там начало конца,

где читаются старые письма,

Где реликвии нам -

чтоб о близости вспомнить - нужны.

ВТОРАЯ СТРАНИЦА

Я любил тебя всю,

твои губы и руки - отдельно.

Удивляясь не важным,

но милым для нас мелочам.

Мы умели дружить

и о чем-то совсем не постельном,

Лежа рядом, часами

с тобой говорить по ночам.

Это дружба не та,

за которой размолвку скрывают.

Это самая первая,

самая верная связь.

Это дружба - когда

о руках и губах забывают,

Чтоб о самом заветном

всю ночь говорить, торопясь.

Год назад для работы

пришлось нам поехать на Север,

По старинным церквам,

по старинным седым городам.

Шелестел на лугах

одуряюще пахнущий клевер,

И дорожная пыль

завивались по нашим следам.

Нам обоим поездка

казалась ужасно счастливой;

Мой московский заморыш

впервые увидел поля,

И луга, и покосы,

и северных речек разливы

И впервые услышал,

как черная пахнет земля.

Только здесь ты заметила

в звездах все небо ночное,

Красноватые сосны

стоят вдоль дорог, как стена...

Почему ты на Север

не ездила раньше со мною,

Почему ты на землю

привыкла смотреть из окна?

Как-то вышло, что здесь

ты, всегда мне дававшая руку,

Ты, с улыбкой умевшая

выручить в худший из дней,

Ты, которой я слушался,

мой поводырь и порука,

В нашем добром содружестве

бывшая вечно сильней,

Здесь, далеко от дома,

в поездке, ты вдруг растерялась,

Ты на все удивлялась -

на листья, кусты и цветы.

Ты смеялась и пела;

все время мне так и казалось,

Что, в ладоши захлопав,

как в детстве, запрыгаешь ты.

Вспоминаю закат,

переезд через бурную реку.

В мокрой лодке пришлось

на колени тебя посадить,

Переправившись в церковь

со строгими фресками Грека,

Мы, еще не обсохнув,

о них попытались судить.

Со смешным торжеством

мы по краскам века узнавали,

Различали святых

по суровым носам и усам

И до самого купола

дерзкой рукой доставали

И спускались обратно

по скользким и шатким лесам.

Ты попутчицей доброю

сделаться мне пожелала,

Чтоб не портить компании,

горькое пиво пила,

Деревянное мясо

с веселой улыбкой жевала,

На туристских привалах

спала, как в Москве не спала.

Помню это шоссе

с торопливой грозой, с облаками.

Я хотел отдохнуть,

ты сердито пожала плечом

И особенно громко

стучала в асфальт каблуками,

Чтобы мне доказать,

что усталость тебе нипочем.

Что ж, мой верный попутчик,

ведь эдак, пожалуй, и нужно -

И жевать что придется,

и с жесткой постелью дружить.

Жаль одно - что в поездке

мы жили подчеркнуто дружно,

Неурядицы наши

решив до Москвы отложить.

Это нам удалось.

Только это как раз ведь и страшно,

То, что распри свои

отложить мы впервые смогли.

Там начало конца,

где, не выдернув боли вчерашней,

Мы, желая покоя,

по-дружески день провели.

ТРЕТЬЯ СТРАНИЦА

Помню время, когда

мы на людях бывать не умели,

Нам обоим мешали

их уши, глаза, голоса.

На веселой пирушке,

где много шумели и ели,

Было трудно нам высидеть

больше, чем четверть часа.

Чтобы лекции слушать,

нарочно садились не рядом.

Впрочем, кто бы, и как бы,

и что бы ни стал нам читать,

Разве мог помешать он

нам взглядом выпрашивать взгляда

И, случайно не встретив,

смертельной обидой считать?

Помню, ты на собрании.

Жду тебя долго. И трижды

То к дверям подхожу,

то обрывки ловлю сквозь окно -

Только б слышать твой голос!

Не важно, о чем говоришь ты, -

Пусть о сдаче зачетов,

не все ли мне это равно?

Что такое привычки,

мы даже не знали сначала;

Если знали из книг,

то старались о них забывать.

И друг друга любить

в это время для нас означало -

Каждый день, как впервые,

друг другу себя открывать.

Было что открывать.

Было порознь накоплено каждым.

Чтоб вдвоем докопаться

до самых забытых углов,

Чтобы всякую мелочь

припомнить хотя бы однажды,

Нам на первых порах

ни часов не хватало, ни слов.

Но потом нам хватило

и слов, и часов, и рассудка,

Чтоб свои треволненья

ввести понемногу в русло.

Было дела по горло.

Не виделись часто по суткам,

С головой уходя

я в свое, ты в свое ремесло.

Мы учились делить

только то, что сегодня и завтра,

Разговаривать нынче

о том, что случилось вчера.

Это стало спокойным,

привычным, как утренний завтрак.

Даже время на это

отведено было с утра.

Мы друг другу за все

благодарными были когда-то.

Все казалось находкою,

все не терпелось дарить.

Но исчезли находки,

дары приурочены к датам,

Все и нужно и должно,

и не за что благодарить.

Куча мелких привычек

нам будние дни отравляла.

Как я ел, как я пил -

все заранее знать ты могла;

Как я в двери входил,

как пиджак на себе оправлял я,

Как садился за стол,

как вставал я из-за стола.

Все вдвоем да вдвоем.

Уж привычными смотрим глазами

И случайных гостей

принимаем все с меньшим трудом.

Через год, через два

мы уже приглашаем их сами,

И друзья, зачастив,

не стесняясь заходят в наш дом.

В шумных спорах о вечности

весело время теряем.

Стол газетой накрыв,

жидкий чай по-студенчески пьем.

Но, оставшись одни,

в эти дни мы еще повторяем:

«С ними было отлично.

А все-таки лучше вдвоем».

Если лучше вдвоем -

это значит, еще не насмарку,

Это значит, что ладим,

что все еще вместе скрипим...

Помню день, когда поняли:

словно почтовая марка,

Наша общая жизнь

была проштемпелевана им.

Как на грех, выходной.

Целый день толковали о разном.

И, надувшись, засели в углах.

Я в одном. Ты в другом.

Мы столкнулись в тот день

с чем-то скучным, большим, безобразным,

Нам впервые тогда

показалось, что пусто кругом.

Говорить не хотелось,

довольно уже объяснялись.

Спать и рано, и лень

застилать на диване кровать.

И тогда, как по сговору,

сразу мы оба поднялись

И пошли к телефону:

кого-нибудь в гости зазвать.

Вот и гости пришли.

Мы особенно шумно галдели,

Нашу утлую мебель

в два счета поставив вверх дном,

Мы старались шуметь,

чтоб не думать о собственном деле,

Мы старались не думать -

и думали все об одном:

Что впервые в гостях

мы себе облегченья искали,

Что своими руками

мы счастье свое отдаем.

Чем тоскливее было,

тем дольше гостей не пускали.

Наконец отпустили

и снова остались вдвоем...

Много раз нам потом

хорошо еще вместе бывало.

Мы работали рядом

и были довольны судьбой,

Но я помнил всегда,

да едва ли и ты забывала,

Что однажды вдвоем

показалось нам плохо с тобой.

Мы, почувствовав это,

глядели глазами сухими,

Понимали, что вряд ли

от памяти мы убежим.

Там начало конца,

где, желая остаться глухими,

В первый раз свое горе

заткнули мы криком чужим.

ЧЕТВЕРТАЯ СТРАНИЦА

Помнишь узкую комнату

с насмерть продрогшей стеною,

С раскладною кроватью,

со скрипом расшатанных рам?

Ты все реже и реже

в нее приезжала со мною,

Иногда перед сном

и почти никогда по утрам.

Ты ее не любила

за грязные чашки и склянки

И за то, что она

не тепла, не светла, не бела.

За косое окно,

за холодную печку-времянку

И за то, что времянкой

вся комната эта была.

Я тогда обижался.

На время забросив работу,

Я повесил ковер.

Я разбитое вставил стекло.

Я вколачивал гвозди.

С мужской неуклюжей заботой

Я пытался наладить

в ней женский уют и тепло.

Было все ни к чему.

Стало холода меньше и ветра,

Но остался все тот же

бивачный невыжитый дух.

Может, просто нам тесно?

Но семь с половиною метров,

Если все хорошо, -

разве этого мало для двух?

Мы щенятами были.

Немало пришлось нам побиться,

Чтоб понять, что причиной

не комната и не кровать,

Чтоб понять наконец:

как недолго и просто влюбиться

И как сложно с тобой

с глазу на глаз нам век вековать.

Сколько в этой каморке

с тобой мы зубрили зачетов.

Керосинку внеся,

согревались непрочным теплом.

Сколько ты исправляла

моих чертежей и расчетов,

Терпеливо азы

повторяла со мной за столом.

Я недавно там был,

там при скором отъезде забыто

Много разных вещей,

там халат твой домашний висит,

Два кривых костыля

в капитальную стену забиты,

И на них запыленная

длинная рама косит.

Так жива эта память,

что нам вспоминать даже рано:

Было туго с деньгами,

неважное было житье,

На рожденье мое,

отыскав эту старую раму,

Вставив снимки свои,

ты на память дала мне ее.

Двадцать снимков твоих.

По годам я тебя разбираю:

Вот двухлетний голыш,

вот девчонка с косичкой смешной,

Вот серьезный подросток,

и около правого краю

Ты такая, какой

в первый раз увидалась со мной.

Как я мог позабыть

твои карточки в комнате этой?

Все висят здесь по-прежнему,

так, словно ты не ушла.

Там начало конца,

где, на прежние глядя портреты,

В них находят тепло,

а в себе не находят тепла.

ПЯТАЯ СТРАНИЦА

Ну, расстались с тобой

и сидели бы, кажется, молча.

Понимали бы трезво,

что жизнь еще вся впереди.

Отчего же пишу я

с такой нескрываемой желчью,

Словно я не забыл,

словно крикнуть хочу: погоди!

Погоди уходить!

Что я, проклятый, что ль, в одиночку

Наши беды считать!

В сотый раз повторять: «Почему?»

Приезжай, посидим,

погрустим еще целую ночку.

Раз уж надо грустить,

мне обидно грустить одному.

Если любишь, готовься

удар принимать за ударом,

После долгого счастья

остаться на месте пустом;

Все романы обычно

на свадьбах кончают недаром,

Потому что не знают,

что делать с героем потом.

Отчего мне так грустно?

Да разве мне жизнь надоела?

Разве птицы не щелкают,

не зеленеет трава?

Разве, взявшись сейчас

за свое непочатое дело,

Я всего не забуду,

опять засучив рукава?

Да и ты ведь такая,

ты тоже ведь плакать не будешь,

Только старый будильник

приучишься ставить на семь.

Станешь вдвое работать...

Решивши забыть - позабудешь,

Позабывши - не вспомнишь,

не вспомнив - забудешь совсем.

Все последнее время

мне вдоволь тоски приносило,

Но за многие годы

не помню ни часа, ни дня,

Чтобы слышал в руках

я такую тяжелую силу,

Чтобы жадность такая

гнала по дорогам меня.

Отчего ж мне так грустно?

Зачем я пишу без помарок

Все подряд о своих

то веселых, то грустных часах.

Так письмо тяжело,

что еще не придумано марок,

Чтоб его оплатить,

если вешать начнут на весах.

Я письмо перечту,

я на пальцах еще погадаю:

Отправлять или нет?

И скорее всего не пошлю.

Я на этих листках

подозрительно сильно страдаю

Для такого спокойного слова,

как «я не люблю».

Разве я не люблю?

Если я не люблю, то откуда

Эта страсть вспоминать

и бессонная ночь без огня,

Будто я и забыл,

и не скоро еще позабуду,

И уехать хочу,

и прошу, чтоб держали меня?

Телефон под рукой.

Стоит трубку поднять с аппарата,

Дозвониться до станции,

к проводу вызвать Москву...

По рублю за минуту -

какая ничтожная плата

За слова, без которых

я, кажется, не проживу.

Только б слышать твой голос!

А там догадаемся оба,

Что еще не конец,

что мы сами повинны кругом.

Что мы просто обязаны

сделать последнюю пробу,

Сразу выехать оба

и встретиться хоть в Бологом.

Только ехать - так ехать.

До завтра терпенья не хватит.

Это кончится тем,

что я правда тебе позвоню...

Я лежу в своем номере

на деревянной кровати,

Жду экспресса на север

и мысли пустые гоню.

Ты мне смотришь в глаза:

может, знаю я средство такое,

Чтобы вечно любить,

чтобы право такое добыть, -

Взять за ворот любовь

и держать ее сильной рукою.

Ишь чего захотела!

Да если бы знал я, как быть!

Разве я бы уехал?

Да я бы держал тебя цепко.

Разве б мы разошлись?

Нам тут жить бы с тобою да жить.

Если б знать мне! Но жаль -

я не знаю такого рецепта,

По которому можно,

как вещи, любовь сторожить.

Нет, мой добрый товарищ,

звонить не хочу и не буду.

Все решали вдвоем,

и решали, казалось, легко,

Чур, не плакать теперь.

Скоро поезд уходит отсюда.

Даже лучше, что ты

в этот день от меня далеко.

Да, мне трудно уехать.

Душою кривить не годится.

Но работа опять

выручает меня, как всегда.

Человек выживает,

когда он умеет трудиться.

Так умелых пловцов

на поверхности держит вода.

Почему ж мне так грустно...

...........................................

...........................................

Письмо обрывалось на этом.

Я представил себе,

как он смотрит в пустые углы.

Как он прячет в карман

свой потертый бумажник с билетом

Место в жестком вагоне

мурманской «Полярной стрелы».

Отложивши письмо,

я не мешкая вышел в контору;

Я седого портье

за рукав осторожно поймал:

- Вы не скажете мне,

вы не знаете город, в который

Выбыл тот, кто мой номер

последние дни занимал?

- Не могу вам сказать,

очень странные люди бывают.

С чемоданом в руках

он под вечер спустился сюда.

И когда я спросил,

далеко ль гражданин выбывает,

Он, запнувшись, сказал,

что еще не решился куда.

 

1938

 

Разведка

 

Светлой памяти Георгия Добровольского,

Владислава Волкова, Виктора Пацаева

Начинена огнем земля;

Не оступись, не хрустни веткой

-

Вперед, за минные поля

Уходит пешая разведка.

Все пригнано, чтоб не греметь,

И приготовлено для боя,

И орденов своих с собою

Им не положено иметь.

И как последнее прости -

На жданный и нежданный случай

Им сказано: пора идти.

Чем проще сказано - тем лучше.

А после - ждут и в тишину

Глядят за черный край передний,

Уже не в первый за войну,

Но может статься - что в последний...

..............................................

...............................................

Все по-другому, все не так,

Но есть в их гибели такое,

Что вновь та жизнь перед тобою -

Ее закон, ее устав,

Ее бессмертная пехота,

Ее бессонная забота, -

Над прахом головы склонив,

Вновь думать, кто же вместо них?

Наверно, в космосе есть тоже

Непрекращаемость атак.

Все остальное - непохоже,

А это - так.

Наверно, так...

 

1971

 

Рассказ о спрятанном оружии

 

Им пятый день давали есть

Соленую треску.

Тюремный повар вырезал

Им лучшие куски -

На ужин, завтрак и обед

По жирному куску

Отборной, розовой, насквозь

Просоленной трески.

Начальник клялся, что стократ

Сытнее всех его солдат

Два красных арестанта

В его тюрьме едят.

А если им нужна вода,

То это блажь и ерунда:

Пускай в окно на дождик,

Разиня рот, глядят.

Они валялись на полу,

Холодном и пустом.

Две одиночки дали им,

Двоим на всю тюрьму,

Чтоб в одиночестве они

Припомнили о том,

Известном только им двоим

И больше никому...

А чтоб помочь им вспоминать,

Пришлось топтать их и пинать,

По спинам их гуляли

Дубинки и ремни,

К ним возвращалась память, но

Они не вспомнили одно:

Где спрятано оружье -

Не вспомнили они.

Однажды старшего из них

Под вечер взял конвой.

Он шел сквозь двор и жадным ртом

Пытался дождь глотать.

Но мелкий дождик пролетал,

Крутясь над головой,

И пересохший рот не мог

Ни капельки поймать.

Его втолкнули в кабинет.

- Ну как, припомнил или нет? -

Спросил его начальник.

Л посреди стола,

Зовя его ответить «да»,

Стояла свежая вода

За ледяною стенкой

Вспотевшего стекла.

Сухие губы облизав,

Он выговорил: - Да,

Я вспомнил. Где-то под землей

Его зарыли мы,

Одно не помню только: где? -

А чертова вода

Над ним смеялась со стола

Начальника тюрьмы.

Начальник, прекратив допрос,

Ему стакан воды поднес

К сухим губам вплотную

И... выплеснул в окно!

- Забыл? Но через пять минут

Сюда другого приведут.

Не ты, так твой товарищ

Припомнит все равно!

Начальник вышел. Арестант

Услышал скрип дверной,

И в дверь ввалился тот, другой,

Оковами звеня.

Со стоном прислонясь к стене

Распухшею спиной,

Он прошептал: - Я не могу...

Они ведь бьют меня...

Я скоро сдамся, и тогда

Язык мой сам подскажет «да»...

Я знаю: в сером доме,

В подвале, в глубине...

- Молчи! - Еще молчу... пока... -

А двери скрипнули слегка,

И в них вошел начальник:

- Ну, кто ж расскажет мне?

И старший арестант шепнул

С усмешкою кривой:

- Черт с ним, с оружьем! Все равно

Дела к концу идут.

Я все скажу вам, но пускай

Сначала ваш конвой

Того, другого, уведет:

Он будет лишним тут. -

Солдаты, отодрав с земли

Того, другого, унесли,

Локтями молча тыча

В его кричащий рот.

Тот ничего не понял, но

Кричал и рвался; все равно

Он знал, что снова будут

Бить в ребра и в живот.

- Кричит! - заметил арестант

И, побледнев едва,

За все, что выдаст, попросил

Себе награды три:

Стакан воды сейчас же - раз,

Свободу завтра - два,

И сделать так, чтоб тот, другой,

Молчал об этом - три.

Начальник рассмеялся: - Мы

Его не пустим из тюрьмы.

И, слово кабальеро,

Что завтра к двум часам...

- Нет, я хочу не в два, не в час -

Пускай он замолчит сейчас!

Я на слово не верю,

Я должен видеть сам.

Начальник твердою рукой

Придвинул телефон:

- Алло! Сейчас же номер семь

Отправить в карцер, но

Весьма возможно, что бежать

Пытаться будет он...

Тогда стреляйте так, чтоб я

Видал через окно... -

Он с маху бросил трубку: - Ну?

И арестант побрел к окну

И толстую решетку

Тряхнул одной рукой.

Тюремный двор и гол и пуст,

Торчит какой-то жалкий куст,

А через двор понуро

Плетется тот, другой.

Конвой отстал на пять шагов.

Настала тишина.

Уже винтовки поднялись,

А тот бредет сквозь двор...

Раздался залп. И арестант

Отпрянул от окна:

- Вам про оружье рассказать,

Не правда ли, сеньор?

Мы спрятали его давно.

Мы двое знали, где оно.

Товарищ мог бы выдать

Под пыткой палачу.

Ему, который мог сказать,

Мне удалось язык связать.

Он умер и не скажет.

Я жив, и я молчу!

 

1936

 

Родина

 

Касаясь трех великих океанов,

Она лежит, раскинув города,

Покрыта сеткою меридианов,

Непобедима, широка, горда.

Но в час, когда последняя граната

Уже занесена в твоей руке

И в краткий миг припомнить разом надо

Все, что у нас осталось вдалеке,

Ты вспоминаешь не страну большую,

Какую ты изъездил и узнал,

Ты вспоминаешь родину - такую,

Какой ее ты в детстве увидал.

Клочок земли, припавший к трем березам,

Далекую дорогу за леском,

Речонку со скрипучим перевозом,

Песчаный берег с низким ивняком.

Вот где нам посчастливилось родиться,

Где на всю жизнь, до смерти, мы нашли

Ту горсть земли, которая годится,

Чтоб видеть в ней приметы всей земли.

Да, можно выжить в зной, в грозу, в морозы,

Да, можно голодать и холодать,

Идти на смерть... Но эти три березы

При жизни никому нельзя отдать.

 

1941

 

Рукопись

 

Южанин рассказывает, как на Юге

Семь лет провел на войне.

Автоматом заняты руки,

А рукопись - на спине.

Вчерне закончена - третий год,

Но не с кем послать в Ханой.

Политрук со своею ротой идет

И с рукописью за спиной.

Он под огнем, и она под огнем,

И его и ее осколком задело,

На спине прихваченную ремнем,

Словно второе тело.

В джунглях спрятать?

Съест тля дотла.

В землю зарыть?

За месяц сгниет,

Как будто и не писал ничего.

Кому-то оставить?

А вдруг убьет

Не тебя, а его!

Говорит, как страх подталкивал в спину,

Как последние дни считал по часам,

Когда нес ее тропой Хо Ши Мина,

Свою книгу, с войны, сам.

Как, с трудом разбирая черновики, -

Еще на полгода муки! -

Ее вновь переписывал от руки, -

Раньше не доходили руки.

(Как у нашего Быкова в сорок пятом

Всё были заняты автоматом.)

Начинает подробности объяснять,

Словно речь о неведомом, непохожем,

Хотя мы-то как раз - можем понять.

Мы-то как раз можем...

 

1962

 

 

Самих себя, да и печать...

 

Самих себя, да и печать,

Нам научить бы отличать:

Первымговорящего

От Впередсмотрящего.

 

1975

 

Самый храбрый

 

Самый храбрый - не тот, кто, безводьем измученный,

Мимо нас за водою карабкался днем,

И не тот, кто, в боях к равнодушью приученный,

Семь ночей продержался под нашим огнем.

Самый храбрый солдат - я узнал его осенью,

Когда мы возвращали их пленных домой

И за цепью барханов, за дальнею просинью

Виден был городок с гарнизонной тюрьмой.

Офицерскими долгими взглядами встреченный,

Самый, храбрый солдат - здесь нашелся такой,

Что печально махнул нам в бою. искалеченной,

Нашим лекарем вылеченною рукой.

 

1939

 

Сверчок

 

Мы довольно близко видели смерть

и, пожалуй, сами могли умереть,

мы ходили везде, где можно ходить,

и смотрели на все, на что можно смотреть.

Мы влезали в окопы,

пропахшие креозотом

и пролитым в песок сакэ,

где только что наши

кололи тех

и кровь не засохла еще на штыке.

Мы напрасно искали домашнюю жалость,

забытую нами у очага,

мы здесь привыкали,

что быть убитым -

входит в обязанности врага.

Мы сначала взяли это на веру,

но вера вошла нам в кровь и плоть;

мы так и писали:

«Если он не сдается -

надо его заколоть!»

И, честное слово, нам ничего не снилось,

когда, свернувшись в углу,

мы дремали в летящей без фар машине

или на твердом полу.

У нас была чистая совесть людей,

посмотревших в глаза войне.

И мы слишком много видели днем,

чтобы видеть еще во сне.

Мы спали, как дети,

с открытыми ртами,

кое-как прикорнув на тычке...

Но я хотел рассказать не об этом.

Я хотел рассказать о сверчке.

Сверчок жил у нас под самою крышей

между войлоком и холстом.

Он был рыжий и толстый,

с большими усами

и кривым, как сабля, хвостом.

Он знал, когда петь и когда молчать,

он не спутал бы никогда;

он молча ползал в жаркие дни

и грустно свистел в холода.

Мы хотели поближе его разглядеть

и утром вынесли за порог,

и он, как шофер, растерялся, увидев

сразу столько дорог.

Он удивленно двигал усами,

как и мы, он не знал, почему

большой человек из соседней юрты

подошел вплотную к нему.

Я повторяю:

сверчок был толстый,

с кривым, как сабля, хвостом,

но всего его, маленького,

можно было

накрыть дубовым листом.

А сапог был большой -

сорок третий номер,

с гвоздями на каблуке,

и мы не успели еще подумать.

как он стоял на сверчке.

Мы решили, что было б смешно сердиться,

и завели разговор о другом,

но человек из соседней юрты

был молча объявлен нашим врагом.

Я, как в жизни, спутал в своем рассказе

и важное, и пустяки,

но товарищи скажут,

что все это правда

от первой и до последней строки.

 

1939

 

Северная песня

 

Мужчине - на кой ему черт порошки,

Пилюли, микстуры, облатки.

От горя нас спальные лечат мешки,

Походные наши палатки.

С порога дорога идет на восток,

На север уходит другая,

Собачья упряжка, последний свисток -

Но где ж ты, моя дорогая?

Тут нету ее, нас не любит она.

Что ж делать, не плакать же, братцы!

Махни мне платочком хоть ты, старина, -

Так легче в дорогу собраться.

Как будто меня провожает жена,

Махни мне платочком из двери,

Но только усы свои сбрей, старина,

Не то я тебе не поверю.

С порога дорога идет на восток,

На север уходит другая,

Собачья упряжка, последний свисток.

Прощай же, моя дорогая!

 

1938

 

Семь километров северо-западнее Баин-Бурта...

 

Семь километров северо-западнее Баин-Бурта

И семь тысяч километров юго-восточней Москвы,

Где вчера еще били полотняными крыльями юрты, -

Только снег заметает обгорелые стебли травы.

Степи настежь открыты буранам и пургам.

Где он, войлочный город, поселок бессонных ночей,

В честь редактора названный кем-то из нас Ортенбургом,

Не внесенный на карты недолгий приют москвичей?

Только круглые ямы от старых бомбежек,

Только сломанный термос, забытый подарок жены;

Волки нюхают термос, находят у снежных дорожек

Пепел писем, которые здесь сожжены.

Полотняный и войлочный, как же он сдался без бою,

Он, так гордо, как парусник, плывший сквозь эти пески?

Может, мы, уезжая, и город забрали с собою,

Положили его в вещевые мешки?

Нам труднее понять это в людных, огромных, -

Как возьмешь их с собою - дома, магазины, огни.

Да, и все-таки мы, уезжая, с собою берем их

И, вернувшись, их ставим не так, как стояли они.

Тут, в степи, это легче, тут все исчезает и тает,

След палатки с песчаным, травой зарастающим швом,

Может, в этом и мужество, - знать, что следы заметает,

Что весь мир умещается в нашем мешке вещевом?

 

1939

 

Сказка о городе Пропойске

 

Когда от войны мы устанем,

От грома, от пушек, от войск,

С друзьями мы денег достанем

И выедем в город Пропойск.

Должно быть, название это

Недаром Пропойску дано,

Должно быть, и зиму, и лето

Там пьют беспробудно вино.

Должно быть, в Пропойске по-русски

Грешит до конца человек,

И пьет, как в раю, - без закуски,

Под дождик, под ветер, под снег.

Мы будем - ни слуху ни духу -

Там жить, пока нас не найдут.

Когда же по винному духу

Нас жены отыщут и тут, -

Под нежным влиянием женским

Мы все до конца там допьем,

И город Пропойск - Протрезвенском,

На радость всех жен, назовем.

Домой увозимые ими,

Над городом милым взлетим

И новое трезвое имя,

Качаясь, начертим над ним.

Но буквы небесные тленны,

А змий-искуситель - силен!

Надеюсь, опять постепенно

Пропойском окрестится он.

Такое уж русское горе:

Как водка на память придет,

Так даже Каспийское море

Нет-нет и селедкой пахнет.

 

1943

 

Сколько б ни придумывал фамилий...

 

Сколько б ни придумывал фамилий

Мертвым из моих военных книг,

Все равно их в жизни хоронили.

Кто-то ищет каждого из них.

Женщина из Тулы ищет брата,

Без вести пропавшего в Крыму.

Видел ли я сам того солдата

В час, когда явилась смерть к нему?

И в письме из Старого Оскола,

То же имя вычитав из книг,

Детскою рукою пишет школа -

Не ее ли это ученик?

Инвалид войны из той же роты

По приметам друга узнает, -

Если сохранилось его фото,

Просит переснять.

И деньги шлет.

А в четвертом, кратком, из Тагила,

Просят только верный адрес дать:

Сын к отцу желает на могилу,

Не успев при жизни повидать...

Взял я русское простое имя,

Первое из вспомнившихся мне,

Но оно закопано с другими

Слишком много раз на той войне.

На одну фамилию - четыре

Голоса людских отозвалось...

Видно, чтобы люди жили в мире,

Нам дороже всех платить пришлось!

Получаю письма... получаю...

Снова, виноватый без вины,

На запросы близких отвечаю

Двадцать лет, -

как политрук с войны...

 

1971

 

 

Слава

 

За пять минут уж снегом талым

Шинель запорошилась вся.

Он на земле лежит, усталым

Движеньем руку занеся.

 

Он мёртв. Его никто не знает.

Но мы еще на полпути,

И слава мертвых окрыляет

Тех, кто вперёд решил идти.

 

В нас есть суровая свобода:

На слёзы обрекая мать,

Бессмертье своего народа

Своею смертью покупать.

 

1942

 

Слепец

 

На видевшей виды гармони,

Перебирая хриплый строй,

Слепец играл в чужом вагоне

«Вдоль по дороге столбовой».

Ослепнувший под Молодечно

Еще на той, на той войне,

Из лазарета он, увечный,

Пошел, зажмурясь, по стране.

Сама Россия положила

Гармонь с ним рядом в забытьи

И во владенье подарила

Дороги длинные свои.

Он шел, к увечью привыкая,

Струились слезы по лицу.

Вилась дорога столбовая,

Навеки данная слепцу.

Все люди русские хранили

Его, чтоб был он невредим,

Его крестьяне подвозили,

И бабы плакали над ним.

Проводники вагонов жестких

Через Сибирь его везли.

От слез засохшие полоски

Вдоль черных щек его легли.

Он слеп, кому какое дело

До горестей его чужих?

Но вот гармонь его запела,

И кто-то первый вдруг затих...

И сразу на сердца людские

Печаль, сводящая с ума,

Легла, как будто вдруг Россия

Взяла их за руки сама.

И повела под эти звуки

Туда, где пепел и зола,

Где женщины ломают руки

И кто-то бьет в колокола.

По деревням и пепелищам,

Среди нагнувшихся теней.

- Чего вы ищете? - Мы ищем

Своих детей, своих детей...

По бедным, вымершим равнинам,

По желтым волчьим огонькам,

По дымным заревам, по длинным

Степным бесснежным пустырям,

Где со штыком в груди открытой

Во чистом поле, у ракит,

Рукой родною не обмытый,

Сын русской матери лежит.

Где, если будет месть на свете,

Нам по пути то там, то тут

Непохороненные дети

Гвоздикой красной прорастут,

Где ничего не напророчишь

Черней того, что было там...

- Стой, гармонист! Чего ты хочешь?

Зачем ты ходишь по пятам?

Свое израненное тело

Уже я нес в огонь атак.

Тебе Россия петь велела?

Я ей не изменю и так.

Скажи ей про меня: не станет

Солдат напрасно отдыхать,

Как только раны чуть затянет,

Пойдет солдат на бой опять.

Скажи ей: не ища покоя,

Пройдет солдат свой крестный путь.

Ну, и сыграй еще такое,

Чтоб мог я сердцем отдохнуть...

Слепец лады перебирает,

Он снова только стар и слеп.

И раненый слезу стирает

И режет пополам свой хлеб.

 

1943

 

Слишком трудно писать из такой оглушительной дали...

 

Слишком трудно писать из такой оглушительной дали.

Мать придет и увидит конвертов клочки:

- Все ли есть у него, все ли зимнее дали? -

И, на счастье твое, позабудет очки.

Да, скажи ей - все есть. Есть белье из оранжевой байки.

Как в Москве - если болен - по вызову ездят врачи,

Под шинель в холода есть у нас забайкальские майки -

Меховые жилеты из монгольской каракульчи.

Есть столовка в степи, иногда вдруг запляшет посуда,

Когда близко бомбежка... Но подробности ей не нужны.

Есть простудные ветры. Но московское слово «простуда»

Ей всегда почему-то казалось страшнее войны.

Впрочем, все хорошо, пусть посылки не собирает.

Но тебе я скажу: в этой маминой мирной стране,

Где приезжие вдруг от внезапных простуд умирают,

Есть не все, что им надо, не все, что им снится во сне.

Не хватает им малости: комнаты с темною шторой,

Где сидеть бы сейчас, расстояния все истребя.

Словом, им не хватает той самой, которой...

Им - не знаю кого. Мне - тебя.

Наше время еще занесут на скрижали.

В толстых книгах напишут о людях тридцатых годов.

Удивятся тому, как легко мы от жен уезжали,

Как легко отвыкали от дыма родных городов.

Все опишут, как было... Вот только едва ли

Они вспомнят, что мы, так легко обходясь без жены,

День за днем, как мальчишки, нелепо ее ревновали,

Ночь за ночью видали все те же тревожные сны.

 

1939

 

Словно смотришь в бинокль перевернутый...

 

Словно смотришь в бинокль перевернутый -

Все, что сзади осталось, уменьшено.

На вокзале, метелью подернутом,

Где-то плачет далекая женщина.

Снежный ком, обращенный в горошину, -

Ее горе отсюда невидимо;

Как и всем нам, войною непрошено,

Мне жестокое зрение выдано.

Что-то очень большое и страшное,

На штыках принесенное временем,

Не дает нам увидеть вчерашнего

Нашим гневным сегодняшним зрением.

Мы, пройдя через кровь и страдания,

Снова к прошлому взглядом приблизимся.

Но на этом далеком свидании

До былой слепоты не унизимся.

Слишком много друзей не докличется

Повидавшее смерть поколение.

И обратно не все увеличится

В нашем горем испытанном зрении.

 

1941

 

Смерть друга

 

Памяти Евгения Петрова

 

Неправда, друг не умирает,

Лишь рядом быть перестаёт.

Он кров с тобой не разделяет,

Из фляги из твоей не пьёт.

 

В землянке, занесён метелью,

Застольной не поет с тобой

И рядом, под одной шинелью,

Не спит у печки жестяной.

 

Но всё, что между вами было,

Всё, что за вами следом шло,

С его останками в могилу

Улечься вместе не смогло.

 

Упрямство, гнев его, терпенье –

Ты всё себе в наследство взял,

Двойного слуха ты и зренья

Пожизненным владельцем стал.

 

Любовь мы завещаем жёнам,

Воспоминанья – сыновьям,

Но по земле, войной сожжённой,

Идти завещано друзьям.

 

Никто ещё не знает средства

От неожиданных смертей.

Всё тяжелее груз наследства,

Всё уже круг твоих друзей.

 

Взвали тот груз себе на плечи,

Не оставляя ничего,

Огню, штыку, врагу навстречу

Неси его, неси его!

 

Когда же ты нести не сможешь,

То знай, что, голову сложив,

Его всего лишь переложишь

На плечи тех, кто будет жив.

 

И кто-то, кто тебя не видел,

Из третьих рук твой груз возьмёт,

За мертвых мстя и ненавидя,

Его к победе донесёт.

 

1942

 

Старая солдатская

 

Как служил солдат

Службу ратную,

Службу ратную,

Службу трудную.

Двадцать лет служил,

Да еще пять лет, -

Генерал-аншеф

Ему отпуск дал.

Как пришел солдат

Во родимый дом,

Вся-то грудь в крестах,

Сам седой как лунь,

На крыльце стоит

Молода жена -

Двадцати годов

Словно не было.

Ни морщинки нет

На щеках ее,

Ни сединки нет

В косах девичьих,

Посмотрел солдат

На жену свою,

И сказал солдат

Слово горькое:

- Видно, ты, жена,

Хорошо жила,

Хорошо жила,

Не состарилась! -

Как в ответ с крыльца

Говорит она,

Говорит она,

Сама плачет вся:

- Не жена твоя

Я законная,

А я дочь твоя,

Дочь сиротская.

А жена твоя

Пятый год лежит

Во сырой земле

Под березонькой.

Как вошел в избу,

Сел за стол солдат,

Зелена вина

Приказал подать.

Пьет всю ночь солдат.

По седым усам

То ль вино течет,

То ли слезоньки.

 

1943

 

Старик

 

Памяти Амундсена

 

Весь дом пенькой проконопачен прочно,

Как корабельное сухое дно,

И в кабинете - круглое нарочно -

На океан прорублено окно.

Тут все кругом привычное, морское,

Такое, чтобы, вставши на причал,

Свой переход к свирепому покою

Хозяин дома реже замечал.

Он стар. Под старость странствия опасны,

Король ему назначил пенсион,

И с королем на этот раз согласны

Его шофер, кухарка, почтальон.

Следят, чтоб ночью угли не потухли,

И сплетничают разным докторам,

И по утрам подогревают туфли,

И пива не дают по вечерам.

Все подвиги его давно известны,

К бессмертной славе он приговорен,

И ни одной душе не интересно,

Что этой славой недоволен он.

Она не стоит одного ночлега

Под спальным шерстью пахнущим мешком,

Одной щепотки тающего снега,

Одной затяжки крепким табаком.

Ночь напролет камин ревет в столовой,

И, кочергой помешивая в нем,

Хозяин, как орел белоголовый,

Нахохлившись, сидит перед огнем.

По радио всю ночь бюро погоды

Предупреждает, что кругом шторма, -

Пускай в портах швартуют пароходы

И запирают накрепко дома.

В разрядах молний слышимость все глуше,

И вдруг из тыщеверстной темноты

Предсмертный крик: «Спасите наши души!»

И градусы примерной широты.

В шкафу висят забытые одежды -

Комбинезоны, спальные метки...

Он никогда бы не подумал прежде,

Что могут так заржаветь все крючки...

Как трудно их застегивать с отвычки!

Дождь бьет по стеклам мокрою листвой.

В резиновый карман - табак и спички,

Револьвер - в задний, компас - в боковой.

Уже с огнем забегали по дому,

Но, заревев и прыгнув из ворот,

Машина по пути к аэродрому

Давно ушла за первый поворот.

В лесу дубы под молнией, как свечи,

Над головой сгибаются, треща,

И дождь, ломаясь на лету о плечи,

Стекает в черный капюшон плаща.

..........................................................

Под осень, накануне ледостава,

Рыбачий бот, уйдя на промысла,

Найдет кусок его бессмертной славы -

Обломок обгоревшего крыла.

 

1939

 

 

Стекло тысячеверстной толщины...

 

Стекло тысячеверстной толщины

Разлука вставила в окно твоей квартиры,

И я смотрю, как из другого мира,

Мне голоса в ней больше не слышны.

Вот ты прошла, присела на окне,

Кому-то улыбнулась, встала снова,

Сказала что-то... Может, обо мне?

А что? Не слышу ничего, ни слова...

Какое невозможное страданье

Опять, уехав, быть глухонемым!

Но что, как вдруг дана лишь в оправданье

На этот раз разлука нам двоим?

Ты помнишь честный вечер объясненья,

Когда, казалось, смеем все сказать...

И вдруг - стекло. И только губ движенье,

И даже стука сердца не слыхать.

 

1946

 

Суворов

 

П. Антокольскому

 

 

1. ОПАЛА 1798 год

 

1

Зима. Проспекты все впотьмах,

То снег, то ростепель напала.

Бьют барабаны. На домах

Расклеены указы Павла.

Их много этою зимой, -

Один еще не пожелтеет,

Глядишь, другой уж сверху клеят:

«Размер для шляп - вершок с осьмой,

Впредь не носить каких попало,

Впредь вальс в домах не танцевать,

Впредь Машками под страхом палок

Не сметь ни коз, ни кошек звать...»

Перед дворцом помост сосновый,

На невском ледяном ветру

Здесь второпях возводят новый

Холодный памятник Петру.

Должно быть, в пику Фальконету

В нем будет все наоборот:

В проекте памятника нету

Руки, протянутой вперед,

Ни змея, ни скалы отвесной -

Он грузно станет на плите,

Казенный и тяжеловесный.

Да, времена теперь не те,

Чтоб царь, раздетый, необутый,

Скакал в опор бог весть куда...

Из всех петровских атрибутов

Вы палку взяли, господа;

Ей освященные уставы

Нейдут у вас из головы.

Давно развеян дым Полтавы,

Еще далек пожар Москвы,

Ржавеют в арсеналах пушки,

Зато сияют кивера...

Пять лейб-гвардейцев на пирушке

Решили, что царя пора...

Пора, а что - нам неизвестно.

Но у Гостиного двора

Кинжал какой-то житель местный

Купил, промолвивши: «Пора...»

Пора, а что - мы не дознались,

Но есть донос, что до утра

В трактире в нумере шептались,

Все повторяли: мол, пора...

И в снег, и в хлябь, и в непогоду

Возводят замок у Невы;

Еще в сырых подтеках своды,

А уж кругом копают рвы.

До света, обогнав зарю,

Везут кирпич дорогой зимней -

Такая спешка, словно Зимний

Стал подозрителен царю.

В вороньем гаме, в птичьем грае

И в неразборчивом «ура-а!»,

То каркая, то замирая,

К нему доносится: «Пор-р-а...»

Он с детства помнит это слово.

Он в страхе ищет до сих пор,

Где тот гвардеец, тот актер

На роль Григория Орлова?

Как наперед его узнать?

И ночью в поисках измены

Он сам выстукивает стены,

И шпагой тычет под кровать,

И, съежившись, поджав колена,

Не в силах до утра уснуть,

Решается попеременно

То всех сослать, то всех вернуть.

Санкт-петербургской ночью серой,

Пугая сторожей ночных,

Осатанелые курьеры

Несутся на перекладных;

Их возвращают с полдороги,

Переправляют имена:

«Снять ордена, упечь в остроги»,

«Вернуть. Простить. Дать ордена».

И в эту ночь к Ямской заставе

Курьер скакал во весь опор.

Он, у ворот коней оставив,

Вбежал на постоялый двор.

Потребовал стакан спиртного

И на закуску что-нибудь

И, нахлобучив шляпу, снова

Готов был ехать в дальний путь.

Но два проезжих офицера,

Пока не улетел в карьер,

Схватили за полу курьера:

«К кому вы, господин курьер?»

«Да что вы, господа, как можно?!

Язык казенный под замком.

Но так и быть...» Он осторожно,

Чуть слышно крикнул петухом...

 

2

Господский дом в селе Кончанском

С обеда погружен во тьму.

Везде лампадки, как в мещанском

Добропорядочном дому.

Хозяин экономит свечи,

Он скуповат по мелочам.

Когда не спится, возле печи

Он греться любит по ночам;

Бывает, примостив лучину,

В одном шлафроке, босиком,

Сев по-турецки на овчину,

Играет в шашки с денщиком:

«Опять ты, Прошка, пересилишь.

Опять мне в дамках не бывать...»

«Тут нужен ум, Лексан Василич,

Ведь это вам не воевать.

Ну, проигрались, что за горе?

Вам нынче в шашки не с руки,

По нонешним годам в фаворе

Те, кто умеет в поддавки...»

Суворов знает - Прошка снова

Все то же скажет, что вчера.

И все ж готов он до утра

Сидеть и слушать слово в слово,

Что Прошка скажет, как польстит.

Нет, Прошка лестью не унижен;

Его хозяин стар, обижен,

На батюшку царя сердит.

При матушке Екатерине

Он на другой манер серчал:

Прижмут ли, обойдут ли в чине, -

Бывало, бегал да кричал.

А нынче счет забыл обидам,

Сидит, молчит, не дует в ус,

Но Прошку не обманешь видом,

Он знает твой и нрав и вкус.

Пусть для других умен да тонок,

Пусть для других ты генерал,

А с Прошкой в бабки ты играл,

Для Прошки ты всю жизнь ребенок.

Он знает, чем утешить кстати:

То вдруг с три короба наврет,

То петь начнет, то Павла татем,

Курносым немцем назовет.

И, в Прохоре души не чая,

Ты только для порядку, зря,

Прикрикнешь, будто бы серчая,

Чтоб он не смел так про царя;

А сам уж шлешь его к буфету,

Пусть там пошарит по углам

Да принесет графинчик к свету

Запить обиду пополам.

Вот и сейчас - слыхать отсюда -

Он отмыкает поставец,

И тихо тренькает посуда,

Как еле слышный бубенец.

Но что за наважденье! Прошка

Уже давно пришел с вином,

А звон стеклянный за окном

Еще летит по зимним стежкам.

Еще летит, и вдруг - к дверям,

Так громко, словно бьют бокалы,

И если б волю дать коням,

Так тройка б в двери проскакала...

Дверных запоров треск мгновенный,

Шум раздвигаемых портьер,

И в дверь полуторасаженный

Влезает весь в снегу курьер.

Лампадки словно ветер сдул,

Во всем дому дрожат стаканы,

И сам Суворов, встав на стул,

Целует в щеку великана.

«Скакал? Коням намылил холки?

Небось война, коли за мной?

Эй, Прошка! Дай мундир мне с полки,

Готовь карету четверней!»

Он наискось рванул пакет -

Там был рескрипт о возвращенье,

Не прошенное им прощенье,

А про войну - и слова нет.

«Эх вы, гоняете без толку,

Напрасно будите людей!..

Не надо, Прошка, лошадей,

Мундир обратно спрячь на полку!

А ты, курьер, моя душа,

Не сетуй, что скакал задаром,

Березовым кончанским паром

Попарься в баньке не спеша;

Поспишь, управишься с обедом,

Пропустишь стопку - и лети...

Глядишь, по твоему пути -

И я в субботу тронусь следом.

А что сердито говорю,

Ты не горюй. Не ты в ответе,

Что б ни привез курьер в пакете,

За быстроту - благодарю».

..............................................

В субботу, взяв с собой рескрипт,

Суворов выехал в столицу,

И вот полозьев мерзлый скрип -

И по бокам пошли стелиться

Поля... поля. Через поля

Весь день трусить своей дорогой

И к ночи, печку запаля,

Заснуть в избе. А утром: трогай!

Да не спеша. Чай, позван он

Не для войны, не для похода...

А коли так, то есть резон

Сослаться на болезнь, на годы,

На бездорожье. Подождут.

На что ты им? У них в наградах

Не тот, кто штурмом брал редут,

А тот, кто мерз на вахтпарадах.

Уж не затем ли нам спешить,

Чтоб в первый день, боясь доноса,

Мундирчик с фалдочками сшить

И прицепить к сединам косу?

Слуга покорный! Он глядит

В заиндевевшее окошко.

В кибитке рядом с ним сидит

Его денщик и нянька - Прошка.

«Эй, Прошка! Прошка!» - Прошка спит.

Он пахнет водкой и капустой.

Опять напился!.. Стук копыт,

То столб, то крест, то снова пусто,

Копыта месят снег и грязь,

Возок то вниз, то вверх взлетает,

Фельдмаршал, к стенке привалясь,

Плутарха медленно листает.

 

3

Он под военною трубой

Был вскормлен, вспоен и воспитан.

И добрый барабанный бой

Не раз в бою им был испытан.

На неприступный Измаил

Ведя полки под вражьи клики,

Он барабанный бой ценил

Превыше всяческой музыки.

Но то, что нынче над Невой,

На барабан не походило:

И день и ночь по мостовой,

Как будто градом, колотило,

Сквозь снег, сквозь волн балтийских плеск

Однообразно, как машина,

Воловьих шкур унылый треск

И прусских дудок писк мышиный.

Фельдмаршал ждал в приемном зале

И слушал барабанный стук.

«И так всю жизнь?» Ему сказали,

Что так всю жизнь. Что от потуг

На барабанах рвутся шкуры.

В них снова лупят, починя.

На потолках дрожат амуры -

Один упал третьего дня.

Сильнее прежнего курнос,

Царь в зал вбежал, заткнув за лацкан

Еще не читанный донос.

Фельдмаршал был весьма обласкан,

Еще с порога спрошен: «Где же

Наш русский Цезарь?» Обольщен.

И надо ж быть таким невежей

И грубым чудаком, как он,

Чтобы, зевнув на комплименты,

Перевести тотчас же речь

На контрэскарпы, ложементы,

Засеки, флеши и картечь;

Ворчать, что зря взамен атак

На смотры егерей гоняют,

И долго шмыгать носом так,

Как будто во дворце воняет.

Здесь все по-прусски, не по нем.

Царь вышел вместе с ним на площадь,

Там рядом с Павловым конем

Ему была готова лошадь.

И, вылетев во весь карьер,

Поехали вдоль фронта рядом -

Курносый прусский офицер

С холодным оловянным взглядом

И с ним бок о бок старичок,

Седой, нахохленный, сердитый,

Одетый в легкий сюртучок

И в старый плащ, в боях пробитый.

Нет, он не может отрицать -

Войска отличный вид имели,

Могли оружием бряцать

И ноги поднимать умели.

Не просто поднимать, а так,

Что сбоку видишь ты - ей-богу! -

Один шнурок, один башмак,

Одну протянутую ногу.

А косы, косы, а мундир,

Крючки, шнурки, подтяжки, пряжки,

А брюки, пригнанные к ляжкам

Так, что нельзя попасть в сортир!

Но это ничего. Солдат

Обязан претерпеть лишенья.

Мундирчик тоже тесноват -

Неловко в нем ходить в сраженья.

Зато красив! Вселяет страх!

Тотчас запросят турки миру,

Завидев полк в таких мундирах,

В таких штанах и галунах.

Но дальше было не до шуток.

Полк за полком и снова полк -

И все, как дерево, и жуток

Вид плоских шляп, кургузых пол,

Нелепых кос. Да где ж Россия?

Где настоящие полки,

Подчас раздетые, босые,

Полмира бравшие в штыки?

Фанагорийцы, гренадеры,

Суворовцы? Да вот они -

Им дали прусские манеры

И непотребные штаны;

Им гатчинцы даны в капралы,

Их отучили воевать,

Им старого их генерала

Приказано не узнавать.

Но сквозь их косы, букли, пудру

Он сам их узнает. И - врешь! -

Еще придет такое утро,

Когда он станет вновь хорош.

И, наплевав на все доносы,

В походе в первый день войны

Рассыплет пудру, срежет косы

И перешить велит штаны.

Он рысью тронул вдоль квадрата

Молчавших войск. Но за спиной

Уже кричал ему штабной:

«Велит вернуться император!»

*Скажи царю, что я не волен

Исполнить то, что он велит.

Скажи царю: Суворов болен,

Мол, брюхо у него болит...»

 

4

На целый город разговору:

Кого фельдмаршал посетил,

Что нынче говорил Суворов,

Над чем он давеча шутил.

О шпагах вышло повеленье -

Носить их, как у пруссаков,

Ремень по самые колени,

Эфес почти у башмаков;

Она по пяткам била вечно

И с громом путалась у ног.

Такого случая, конечно,

Фельдмаршал упустить не мог.

Намедни, отворив карету,

Он вдруг застрял на полпути,

Представясь, будто шпага эта

В карету не дает взойти.

Уж он со шпагой так и эдак;

Карету обходил кругом,

И в дверцу лез, и напоследок,

Махнув рукой, пошел пешком.

Да где ж он сам? В дому Хвостова

Живет, молвою окружен;

Держась обычая простого:

С утра больную ногу он

Оденет в туфель крымский красный,

А на здоровую - сапог,

Камзол натянет канифасный,

Чтоб не простыл пробитый бок.

Напьется вместе с Прошкой чаю,

Газету спросит. У окна,

Своим бездействием скучая,

Сидит почти что дотемна.

Весь день, сведенные в квадраты,

По улице идут солдаты.

У них то нос, то рот, то лоб

От частого битья опухли.

Их лакированные туфли

По жидкой грязи - шлеп да шлеп.

Да что греха таить! Как прежде,

Он жаждет славы, звезд, крестов,

И геральдических листов,

И громких титлов. Он в надежде

Еще служить. И в час, когда

В дому клевретов не бывает,

Достав мундир, он иногда

Его по форме надевает.

Пока Суворов жив, пока

Не гнет он старые колена,

Еще надежда есть в полках,

Что армия уйдет из плена

Голштинских палок и затей,

Что гатчинцев еще удавят.

И в гарнизонах ждут вестей,

Что вновь Суворов службу правит.

Просить пардону? Не дождутся.

Зато он нынче попросил

Пустить домой. Мол, обойдутся

И без него... Дождь моросил,

С залива ветер креп под вечер,

Кругом ни плошек, ни огней.

Давно пора зажечь бы свечи,

Да при свечах еще тошней.

 

5

Взяв дозволенье на дорогу,

Он утром выехал. Кругом

Бой барабанов. Трогай, трогай!

Вот дом с последним кабаком;

Мелькают фалды, шляпы, шубы...

Вот и шлагбаум промелькнул.

Присвистнув, кучер вскинул чубом

И в поле круто завернул.

Копыта месят снег и грязь;

Возок то вниз, то вверх взлетает.

Фельдмаршал, к стенке привалясь,

Плутарха медленно листает.

 

 

2. ПОСЛЕДНИЙ ПОХОД 1799 год

 

1

В швейцарском городке Таверна

Суворов дал привал войскам.

Ночь выдалась дождливой, скверной,

Туман сползал по ледникам,

Ветра с предгорий, как в мешок,

В тавернскую долину дули;

Как будто в Пскове или в Туле

Холодный сыпался снежок.

И новобранцам было странно,

Что здесь, за тридевять земель,

В заморских иностранных стропах

Бывает тульская метель,

Что здесь у речки мужики,

Как под Калугой, сено косят,

Что бабы в праздники здесь носят

Почти рязанские платки.

Уже не первый день в походе,

Далеко занесло со