Константин Симонов

Константин Симонов

Пришло письмо из Аргентины 
несчастной матери от сына. 
Рассказывать ли все сначала, 
как в муках мать его рожала, 
как колыбель его качала, 
как утром в школу провожала... 
Иль прямо начинать с той ночи, 
что всех ночей была короче: 
когда с улыбкою печальной 
он заглянул в родные очи 
и в бой пошел, как мы с тобою, 
в тот, первый, что мы проиграли, 
и ранен был на поле боя, 
и мы его не подобрали. 
(Теперь отыщутся, пожалуй, 
такие, что поправить рады: 
мол, на войне так не бывало... 
Нет, так бывало, - лгать не надо!) 
Он в плен попал не на коленях, 
он сдался не по доброй воле, 
а потому, что отступленье 
таких, как он, бросало в поле. 
В бою не отступив ни шагу, 
он, раненный, пропал под Оршей. 
И я до самого рейхстага, 
что сталось с ним, не слышал больше, 
не знал - и до сих пор не знаю, -  
в каких он лагерях скитался, 
как он лежал, от ран стеная, 
как умирал, как жив остался; 
какие он хлебал помои, 
какие получал побои, 
пока почти четыре года 
мы до Берлина шли с тобою. 
За Эльбой, в мае было дело: 
нас служба привела и случай 
в тот самый лагерь, где сидел он 
за проволокою колючей. 
Я по дороге проезжал там 
с американским провожатым 
и вдруг увидел странный лагерь: 
как кровь - на проволоке - флаги; 
на вышках, по углам квадрата, 
там, где эсэсовцы когда-то, 
наверно, день и ночь сидели, 
американские солдаты 
разгуливали и свистели. 
Я настоял на том, что надо 
заехать нам туда сейчас же. 
И вот - уже мы за оградой, 
среди стоящих, и сидящих, 
и прямо на полу лежащих, 
дошедших до изнеможенья 
людей советских, в плен попавших 
в том - сорок первом - в окруженьях. 
Погоны наши им вначале 
узнать своих в нас помешали, 
Но вот вскочили, вот догнали, 
спросили, вскрикнули, узнали! 
И я, чтоб было всем виднее, 
руками вскинутый на бочку, 
кричу, от счастья сам бледнея, 
что бедам и разлукам - точка! 
Я говорил, что без изъятья 
всем, кто в плену был долгу верен, 
откроет родина объятья, 
жена и мать откроют двери! 
Как после долгого мороза, 
людей оттаивали лица. 
Из глаз их брызнувшие слезы 
и в смертный час мне будут сниться! 
Счастливей нет и нету горше 
тех лиц, еще с печатью ада, 
и взгляда - вдруг, среди всех взглядов, 
     - 
его, пропавшего под Оршей, 
его, стоявшего тут рядом! 
- Когда, - глазами ждал ответа, -  
домой? - Душа его летела. 
Я дам присягу, видев это, 
что он был наш душой и телом, 
что, взятый в плен на поле боя, 
пройдя фашистские застенки, -  
хоть вешайте, хоть ставьте к стенке! -  
остался он самим собою. 
- Когда домой? - меня устало 
он спрашивал со всеми вместе. 
А было их там - тыща двести, 
и столько ж матерей их ждало. 
И три советских офицера -  
мы говорили, веря в это: 
- Американцы примут меры, 
чтоб всех вернуть в Страну Советов, 
что так записано в условьях, 
никто не вправе задержать их! -  
И все кивал, при каждом слове, 
американский провожатый... 
Пускай теперь меня осудят, 
но в этот день, в том сорок пятом, 
я был уверен - так и будет! -  
не зная, что я лгу ребятам! 
Хотя лишь сотня километров 
в тот день ему до нас осталась 
и, как листок с попутным ветром, 
к нам долететь он мог, казалось, 
но мать ждала его напрасно. 
Ни в этот майский вечер ясный, 
ни через день, ни через годы 
он грудью не вдохнул свободы! 
Пришло письмо из Аргентины 
несчастной матери от сына. 
Что было с ним за эти восемь 
лет, за часы и дни без счета, 
еще с кого-нибудь мы спросим 
еще когда-нибудь отчета. 
Я все те мытарства едва ли 
за все те годы перечислю: 
как проверяли его мысли, 
как его письма в клочья рвали, 
как в карцеры таскали - было, 
и как ласкали - тоже было, 
и как бесстыдно уверяли, 
что родина о нем забыла. 
Как от запросов материнских 
его по лагерям скрывали, 
как после всех похлебок свинских 
вдруг для соблазна жрать давали; 
как все профессора измены 
и все доценты шпионажа 
над ним работали в три смены, 
чтоб вытравить закваску нашу! 
Когда же он не стал шпионом -  
как ни ласкали, как ни гнули, -  
они на родину его нам 
и тут, конечно, не вернули! 
Он знал и видел слишком много. 
Они его, полубольного, 
еще, еще в одну дорогу 
отправить поспешили снова. 
Он по Атлантике угрюмой, 
полубезумный и голодный, 
плыл три недели в недрах трюма, 
вконец от всех надежд свободный. 
Подписан с ним контракт кабальный 
с условьем на пять лет остаться 
в чащобах сахарных плантаций 
в стране чужой, в стране печальной. 
Пришло письмо из Аргентины 
несчастной матери от сына... 
  
          1954


Популярные стихи

Иосиф Бродский
Иосиф Бродский «От окраины к центру»
Ника Турбина
Ника Турбина «Маме»
Леонид Мартынов
Леонид Мартынов «Мир»
Павел Васильев
Павел Васильев «Лето»
Николай Некрасов
Николай Некрасов «В понедельник...»