Константин Рыбаков

Константин Рыбаков

Четвёртое измерение № 22 (406) от 1 августа 2017 г.

Подборка: Остров Средний

Вытегра

 

Капает тихо за шиворот дождь,

вдоль побережья гуляют ветра;

бьёт пароходик мелкая дрожь –

Вытегра.

Голые ветки, осенняя хмарь.

Гулко разносится стук топора:

баньки по-чёрному топит, как встарь,

Вытегра.

 

Дымом ольховым избушки горчат,

по-стариковски сползая в овраг,

в окнах горит неизбежный закат.

Вытегра.

Снятся в ненастье ей летние сны,

снится ей в стужу грибная пора.

Буковки звёзд над печатью луны:

В.ы.т.е.г.р.а.

 

Недра колодцев хранят чистоту,

цвета какао речная вода.

Брошу привычных забот суету,

и за кормой растворю города,

чтоб на край света с рассветом доплыть,

разворошить головёшки костра,

вместе с ветрами над городом выть:

Вы-ы-ытегра...

 

Весна

 

Ледок прибрежный в плаванье уходит,

прилив срывает шхуны с якорей;

пьянящий ветер над заливом бродит,

свистит в крестах облезлых мачт и рей.

 

Лениво альбатрос свалился в штопор,

на отмели завидев окушка;

чуть слышен кораблей скрипучий говор

о том, что просмолить пора бока...

 

И боцман, очумев в своей каюте,

глотнув припрятанный с зимы ямайский ром, 

вдруг хрипло гаркнул: «Эй, на полуюте!

Надраить рынду, разрази вас гром!»

 

Отдав приказ, махнул ручищей ражей,

табачным дымом разогнал остатки сна...

...А рыжий пёс – любимчик экипажа –

зевнув, подумал: «Вот и вновь – весна!»

 

Списанный корабль

 

Вот и кончился рейс, и подписан приказ на списание.

Словно старую клячу, буксиры берут под уздцы 

мой обшарпанный, мятый и битый седыми штормами 

ржавый корпус. По палубам бродят юнцы,

 

что ещё не хлебнули ни шквалов любви, ни сомнения, 

ни тревог штормовых, ни обвисшего паруса в штиль… 

Всё у них впереди: будет стаксель гудеть в напряжении, 

выбивать будут штевни из моря солёную пыль;

 

будут новые дали и мили, и рифы, и мели, 

будет вахт круговерть и в загадочной дымке земля; 

и салаги подхватят куплет, что допеть старики не успели; 

и заложат на стапеле новый корабль. Ну, а я –

 

я не сломлен ещё, хоть подписан приказ на списание, 

и вращает винты поршневой беспрерывный кан-кан… 

Я уйду. Но прошу: проходя вдоль кладбищенской гавани – 

поднимите, матросы, за здравие флота стакан!

 

Остров Средний

 

В дымке северного сияния

меркнут звёзды, искрится наст,

и прибрежных скал изваяния

от пурги охраняют нас;

не растут здесь берёзы с елями,

нету птичьего пения…

Нас, считая с медведями белыми,

тридцать душ населения.

Что до полюса, что до Диксона: 

старой «Аннушке» – два часа,

но которую зиму снится нам

среднерусская полоса.

 

В Карском море торосы острые

режут ночь на отрезки сна,

и теплеет на дальнем острове 

от полученного письма.

Мне Полярная светит в темечко – 

никуда, мол, тебе не уйти – 

и лежит шелухой от семечек

Млечный путь на моём пути.

Что до полюса, что до Диксона:

девятьсот километров – льды,

но которую зиму снится нам

зелень сочная лебеды.

 

Две недели погода летняя:

плюс четыре – плюс пять в тени;

круглосуточно солнце бледное

греет мокрые валуны;

в небе стонет баклан, с гагарою

из-за кильки затеяв спор.

Под гитару мы бредим Гаграми

и смолим вовсю «Беломор».

Что до полюса, что до Диксона:

самолётом – рукой подать,

но которую зиму снится нам

черноморская благодать.

 

Здравствуй, пятница

 

День обычный – ни тепло, ни холодно;

проводами небо перечёркнуто;

бес в ребро ли, седина ли в бороду:

провожаю тень свою по городу.

 

Вместе с голубеющими далями 

отражаюсь в лужах вверх сандалями, 

без причины улыбаюсь псам и дворникам – 

повод нужен только алкоголикам.

 

В скверике сирень цветами пенится; 

окна перекрестьем рамы целятся 

в тень косую пьяного бездельника, 

что с утра опохмелился беленькой.

 

Мостовая щерится булыжником; 

отправляясь в деревеньки ближние,

электрички дачниками давятся;

просит рюмочку душа. Значит – пятница!

 

Открытка

 

На Петербург свинцом легло

дождливо-пасмурное небо;

от серых дней дома ослепли,

и вместо солнца тусклый шар.

А в Гданьске всё ещё тепло, 

здесь в сентябре бушует лето,

и ножки панночек одеты

лишь в жгучий бронзовый загар.

 

Нева, страдая ревматизмом,

уносит листья вдоль гранита,

в своих плутает лабиринтах

и отражает купола.

А возле пристани на Висле

газоны дворником побриты;

и я пошлю тебе открытку

с осколком летнего тепла.

 

Петроликость

 

Город-сказка, город-небыль,

город пасмурного неба.

Куполов, дворцов – без счёта.

Коммунальные трущобы.

Над Обводным дым фабричный.

На Дворцовой юный мичман

покупает пепси-колу.

Стайка девочек из школы

в подворотне курит «Слайм».

Город-призрак. Город-спам.

 

Город-праздник, город-глыба.

Город, вздёрнутый на дыбу.

Бьют копытом кони Клодта.

На мостах – росинки пота.

Исаакий в небе грыжей.

На Фонтанке чижик-пыжик.

Бомж у мусорного бака

делит косточку с собакой.

Пискарёвка. Сердца звон.

Город-песня. Город-стон.

 

Город славы. Город веры.

Алкаши и инженеры.

Толчея подземных станций.

Двор Гостиный. Иностранцы.

Олигархи Миллионной.

Ржевка. Рыжий кот бездомный.

Золотой кораблик детства

на игле Адмиралтейства.

Город – бывшее болото.

Город-стапель. Гордость флота.

 

Город – труженик и нунций.

Город кучи революций.

Гулкий шум дворов-колодцев.

В мутных стёклах отблеск солнца.

На Апрашке торг в разгаре.

У метро лохматый парень

душу рвёт прохожим скрипкой.

Полувзгляд. Полуулыбка.

Невских волн чуть слышный лепет.

Город-камень. Город-трепет.

 

Начало

 

Изначально была только ось: 

без небес, океанов и тверди – 

словно в космос вколоченный гвоздь 

по блестящую шляпку из меди.

 

Но нашёлся один – то ли Бог,

то ли Разум бродячий Вселенский –

«А» сказал… вдруг составился слог,

забеременев словом по-женски;

 

а из слова прозрели дела,

как из спелого семени колос.

Ось тогда на себя приняла

первый век, первый бег, первый голос.

 

Из горошины первого дня

прирастала любовью и светом;

Бог добавил немного огня

и слепил небеса над планетой.

 

Отдохнув, кружку чая налил,

вытер пот. Красота, да и только!

«Это что ж я сейчас сотворил

из воздушной материи тонкой?

 

Ай да я! Только пусто вокруг…

Значит, рано заказывать лавры?»

Почесав в бороде, создал мух,

птеродактилей и динозавров.

 

Поглядел, оценил. Хмыкнул в нос.

Глаз прищурил: «эстетики мало;

на скотинку не глянешь без слёз,

и ума – словно муха украла!»

 

Он пространство кроил вкривь и вкось,

добиваясь пропорций и грации,

иногда – наобум, на авось,

вдохновенно и с импровизацией,

 

иногда – применив сопромат,

рассчитав матерьял обоснованно…

Сделан слон, обезьяна и гад,

и пантера с жирафом, и вороны;

 

есть улитки,  кроты и шакал

в этом странном земном заповеднике;

но всё так же далёк идеал –

не найти среди них собеседника!

 

Что же делать? Под сенью берёз,

наварив самогона ядрёного,

что нутро обжигает до слёз,

укрощал Разум змия зелёного.

 

Сам с собой трое суток кутил

и во сне сам с собой разговаривал,

самокрутки из листьев крутил,

на гармошке частушки наяривал…

 

Протрезвев, он спустился к воде,

и, шепча, рвал рубаху от ворота:

«Ой, и лихо же мне! Быть беде!

Кто там смотрит в глаза мне из омута?

 

Чёрт ли, сом ли? А может, всё – сон?..

Нет, глядит на меня, без сомнения,

кто-то мудрый…» Отвесил поклон:

«Здравствуй, что ль, отражение Гения!

 

Вот с кем стоит беседы вести,

вот кто будет мне другом и совестью,

кто от скуки сумеет спасти!..»

Нет, поверьте, печальнее повести:

 

зачерпнул глины полную горсть

вместе с грязью болотною, серою, 

и вдохнул в неё радость и злость,

ум и глупость, безверие с верою;

 

изваял, как сумел и как смог,

что-то между макакой и кроликом –

уши, нос, пара рук, пара ног –

вот и всё. Царь природы! Готовенько!

 

Чист, как лист! Пусть слегка неказист,

перегаром сквозит из утробы,

пусть чуть-чуть аферист и марксист – 

так ведь создан-то он по подобию!

 

В общем, неча на рожу пенять,

коли зеркало мутное было…

Ничего я не стану менять

в своём детище. Творчество – сила!

 

Так решив, Бог решил отдохнуть

от практических дел и теории,

по Вселенной отправившись в путь...

Только это – другая история.

 

Рассказ артиллериста

 

Воевал? Как сказать …  в октябре,

в сорок первом, под городом Вязьмой.

Много наших погибло парней,

но зато и фашисты увязли.

 

Деревушка – три дома, амбар,

да забор подпирающий тополь;

вместе с водкой глотали мы гарь, 

тлел закат с самоходкой поодаль. 

 

Окопались в грязи, как смогли,

что там опыту было – неделя.  

Обожжённые раны Земли

белый снег бинтовал неумело. 

 

Батарея – четыре ствола;

арсенал – два снаряда на сутки. 

Ночь текла, как сквозь пальцы смола,

и дарили тепло самокрутки.

 

Дальше – вспышка. Взрывная волна

наш расчёт разметала, как спички;

из огня, как полено, меня

на себе волокла медсестричка.

 

Санитарных вагонов поток

вёз обломки судеб человечьих:

кто без рук, кто без ног. Вышел срок – 

на восток. Подчистую. Навечно.

 

Воевал? Как сказать… воевал!

Восемь дней в сорок первом – не малость!

Самоходки остов догорал…

я вот жив. Остальные – остались.

 

Пусть ослеп. Много лет белый свет

я на ощупь, ладонями мерю – 

но я слышу, как падает снег

на продрогшую кожу деревьев...

 

Казалось бы

 

Казалось бы, ну что грустить?

Я весь свой век в дороге.

Но вот скучается, прости,

от самого порога.

 

Казалось бы, чего скучать –

всего семь дней разлуки.

Но расставания печать 

уже сковала руки.

 

Казалось бы, твоя рука

ещё ладонь мне греет,

но губы шепчут: «Всё... Пока...»,

и целовать не смеют.

 

Казалось бы, чего тут сметь,

всего-то – губ касанье!

Но раскаляется, как медь

неровное дыханье.

 

Казалось бы, где горячо –

страстям ещё не вечер.

Поверь, прохладное плечо

порою лучше лечит.

 

Казалось бы, чего болеть?

К чему тоска и скука?

Любовь приходит к нам, как смерть,

без спроса. И без стука.

 

In vino veritas

 

На солнцем залитой поляне,

вдали от шума магистралей,

мажорно плавилось гулянье

под шашлычок и «Цинандали».

 

Лениво стрекотал кузнечик

в дикорастущей икебане;

друзья, вопрос решая вечный,

искали истину в стакане.

 

Полировали водку пивом,

орали песни нетверёзо,

и ветер шелестел игриво

листвой двоящихся берёзок.

 

А после, не поладив в споре,

из аргументов выбрав мускул, 

дрались, амбиции пришпорив,

и чей-то череп сочно хрустнул.

 

Порхали бабочки беспечно;

росой ложились капли крови;

тот, что отправил друга в вечность,

налил и буркнул: «За здоровье!»

 

Пикник закончился печально,

едва ли здесь поможет доктор:

жизнь, развиваясь по спирали,

порой ведёт в глубокий штопор.

 

Рай в шалаше

 

Через прорехи в белых облаках

к земле летели солнечные блики;

щетинилась шипами ежевика;

скрипел кузнечик в скошенных лугах.

 

Ресницы ветра щекотали стог,

а сено щекотало ягодицы;

беспечным сарафанчиком из ситца

ты землю выбивала из-под ног.

 

Болтая ни о чём и невпопад,

мы целовались как бы между прочим;

на горизонте разгорался сочный

киношно-апельсиновый закат.

 

И падали беззвучно медяки

тяжёлых звёзд под ноги, как на паперть,

и мир наружный оказался заперт

в объятиях резиново-тугих.

 

Не ведая приличий, как зулус,

я ураганом рвал с тебя одежды,

и, вероятно, был не слишком вежлив –

хотя боготворил тебя, клянусь!..

 

...Опустошённо-сладко на душе,

в лугах под звёздами кузнечики поют.

Ты прошептала: – Мы уже в раю?

– Нет, солнышко, всего лишь в шалаше.

 

Сволочь-ветер

 

Неуютная ночь.

Сволочь-ветер мне студит колени,

обжигает лицо

и за пазуху влезть норовит.

Мыслей клочья

прошедших измен не изменят.

Клочья слов

из надира взлетают в зенит,

фраз обрывки

в гортани взрываются матом,

стая старых обид

надо мною кружит вороньём...

Отрывной календарь

растеряет тихонечко даты,

но оставит печаль.

Извини, что моё – то моё.

На крутом берегу

я укроюсь в палатке из неба,

и костёр разожгу

из твоих обжигающих слов;

заварю чифирок

из обид, перепалок и гнева,

и крутой кипяток

вдруг остудит горячечность лбов.

Перепишем букварь,

поменяем страницы местами,

и начнем всё с нуля,

оттолкнувшись от буковки «Я»...

Наконец-то уснув,

сволочь-ветер утихнет над нами;

клочья чувств,

клочья душ станут словом «семья».

 

Звездопад

 

Ветрено. Поздно. Воздух морозный,

сполоха дальнего всплеск;

падают звёзды, яркие звёзды

с мокрых, покатых небес.

 

Проблеском сгинет в синей пустыне

метеорита нож;

падают звёзды космическим ливнем

в Малой Медведицы ковш.

 

Гулко, неброско, горько и остро –

труб водосточных альт;

влажно и пёстро падают звёзды

с клёнов на мокрый асфальт.