Константин Корнеев

Константин Корнеев

Четвёртое измерение № 28 (484) от 1 октября 2019 г.

Подборка: На другой стороне моста

* * *

 

Когда фонари городские, мигнув, погаснут,

Сотрутся из жизни с последним дыханием ночи,

Я выйду из спящего дома, пойду как по маслу 

По буеракам, оврагам и прочим

 

Разломам земли. И увижу в нечаянном свете –

Полночный шарманщик играет, и вместе с ним

Высокую ноту выводит на тонкой флейте

Девочка-утро с глазами-месяцами. –

 

Их дивная музыка манит, кружит, затягивая

Меня целиком во вселенский покой и счастье.

 

Я забываю всё.

Льётся магия.

Незачем возвращаться.

 

Пеппи

 

1

Ни единого звука издать не смея,

окружённые абрисами теней,

собираются буквы – слепые змеи –

в это имя, растущее на стене,

 

как в пустой тетради: ни сна, ни духа,

только баска неровная пролегла

на маршруте от немоты до уха,

прикрывая всю наготу стекла,

 

2

под которым в бездну струится жадно

молодого времени кровоток;

обломав о толстые грани жало

опадает воздух – сухой листок,

 

догорает день, и, сгребая пепел,

нитевидный сумрак его несёт

в край снегов, где мечтает малышка Пеппи

не попасть под красное колесо.

 

Зима

 

Начинаясь от поля, растёт зима

сталагмитами в городе фонарей

(божества, заключенные в янтаре;

и стеклянные грани для них тюрьма,

 

где доступная форма огня – овал).

Льётся век, как бензин через пистолет,

прямо в душу, и, вырванный из полей,

истекает холод в его слова,

 

но рождаются всуе лишь лоскуты,

заполняя наш городской цейтнот,

сквозь который, гремя камнепадом нот,

стаккатируют улицы и мосты.

 

Музыка

 

В провале неопознанного мира,

Во глубине времён и человечеств

Неведомая музыка парила.

Потоком эха воздух был расцвечен

 

Для нас – заложников античных арок,

Пловцов случайных в перекатах Леты.

Одним народом, молодым и старым,

Мы постепенно восходили к свету,

 

Людскую горсть соединяя с горстью

Песчаных замков, что давно незримы…

Растаявшие в очертаньях гор и

Скопленьях звёзд, упавших на равнины,

 

Мы, завершая Ларсу, Гизу, Дельфы,

Вошли рядами в призрачную книгу.

 

(А музыка заполонила дельты

Эгейских рек, сбежавших в Танганьику.)

 

* * *

 

Я долго смотрел, как оплавленный свет

Срывался и падал с некрашеных зданий,

Сменялась эпоха в сети интернет

Под шагом колонны весёлых и ранних

Детей поколения зет.

 

Кричала из всех мониторов страна

О том, что нельзя так отчаянно, мимо…

Одна в целом мире, колонна-струна

Шагала, шагала неостановимо –

Едина, завершена.

 

Когда же затих неразборчивый гул,

Растёкшись по свалкам двадцатого века,

Я выключил свет, я окно застегнул,

Лицо непричёмного человека

 

Перелистнул.

 

Мотылёк

 

Оставив навечно

за серой бетонной стеной

густой листопад,

все его голоса и секреты,

ты рухнешь навстречу огню,

сотворённому мной

из горького воздуха,

спички и сигареты.

 

И сразу сгоришь,

возвращая свой облик тому,

кто в голые стены

без принуждения заперт;

и лампа, качнувшись

в горячем табачном дыму,

зальёт керосином

бумажную мятую скатерть.

 

Сон

 

Не старых журналов потрёпанный глянец,

Не плач патефонов по юной кантате,

Другое: стремительный облачный танец,

По призрачным крышам влекущий куда-то –

 

Как выйдет из медного дома Даная –

За контуры лживых законов и правил.

И свет маяка, направленье меняя,

Вдруг вычертит в небе темнеющем траверс

 

На яркую область протуберанца,

Где прячутся боги – щенки пантеона…

 

Но сон отлетел,

выползай, друг Горацио,

в горбатое утро микрорайона.

 

Безмолвие

 

Отдай обездвиженной немоте

Пространство своей строки,

Как реку, бегущую мимо тех,

Чьи речи неглубоки.

 

Пока не раздвинулись камыши,

Успею шепнуть тебе:

На каждую ноту твоей души

Приходится по судьбе,

 

И каждую длить – не откладывай, смей,

Но помни через века:

Произнесённого слова смерть

Сладка.

 

* * *

 

Разливая последний литр

По стаканам, – ты помнишь, Веничка,

Как мы, Пушкина отмолив,

Стали рукописи палить

На кострах золотого времечка?

 

И горели они – дай Бог,

Завершая былые странствия.

Мы со всех азиатских ног

Убегали от жара строк,

Но за шкирку схватила станция,

 

На мгновенье вписав в сюжет

Голь залётную, тройку пьяную…

 

По-иркутски устав гореть,

Выпадаем на Голуметь

В пыль янтарную.

 

* * *

 

На другой стороне моста

Тонет вечер в центральном парке,

А на этой – меня оставь,

Сохранив мою аватарку.

Уходя, ты ещё оставь

Слепок неба на оболочке

Недостроенного моста –

Ощетинившегося одиночки…

И застыну я – истукан,

Чёрный сфинкс посредине трассы,

Вдоль которой течёт тоска –

Серый пепел сгоревшей страсти.

Я безумен, а ты умна,

Только глянешь – чиста страница,

Так вращенье веретена

Моей жизни возобновится,

Запуская вновь кровоток

В истощённом, невзрачном теле –

 

Ты вернись, расцепи замок

На запястьях того, кто смог

Удержаться на карусели.

 

* * *

 

Бесконечность так хороша,

Глубока под лучами солнца…

Ухожу я, судьбой шурша,

Как плащом – только дождь смеётся.

 

И грешно, и страшно – зачем

Мой Содом избежал окраин?

Знаешь, воздух завещан всем,

Одинокий бродяга Каин.

 

И под ночь уходя в овраг

Умирать – вдруг не правы оба? –

Различаю не звук, не знак,

Но скупое касанье Бога.

 

Рододендрон

 

Рододендрон – цвети,

обрамляя весеннего вальса

невесомое кружево.

Лейся, неотвратим,

и на площадь пичужьего гвалта,

и в безмолвное мужество

рыночных куколок.

 

Рододендрон – цвети,

саблезубых трамваев

не чувствуя ига, и

сквозь бугры тротуарные.

Распыляйся среди

зыбких зданий тончайшими иглами,

обездвиживай армию

уличных сутолок.

 

Рододендрон – цвети

за толпой канифольного смога,

над османскими крышами.

Вплоть до самой черты,

что легла на излёте Востока

сталью между Всевышними*,

дрогнуть не смея.

 

Рододендрон – цвети,

проникая в узлы золотого плетения

всех предместий Босфора.

Вечер вымолен, тих –

византийского времени говор и пение

проступают на стенах

собора,

мечети,

музея.

___

*Имеются в виду Бог и Аллах –

в своих религиозных традициях

оба именуются Всевышними.

 

* * *

 

Эти улицы, где пролегает ветер,

Изувечены язвами рытвин и ям.

За судьбу их пустую никто не в ответе

И никто не заплатит по их векселям.

 

А когда-то они разбегались по городу

Беззаботно! Теперь же, натужно скрипя,

Объезжая канавы, по лютому холоду

До последней черты довезёт и тебя

 

Грязно-жёлтый автобус. Успев оглянуться,

Ты увидишь лишь души – их тени метут

В никуда, как осколки разбитого блюдца…

Час минует, и год, и века утекут –

 

Ничего в списках вечности не изменится,

Потому что и солнце ушло за предел.

Мчится без остановок автобус–мельница

Человеческих душ, человеческих тел.

 

* * *

 

Придорожный знак – переход в иную

Плоскость неба, застывшую в стороне

От платформы: прилежно его рифмую

С бесконечностью. Поезд идёт вовне,

Сумасшедший поезд–комета.

 

И неведом путь – на изнанке слуха

Отложился с соседями разговор:

То ли смерть – юна, то ли жизнь – старуха,

Разговор беззлобный и рядовой,

Только наша песенка спета:

 

Исчезают смутные строки станций,

Пассажирам безмолвную ночь суля…

 

…Завернёт нас неназванное пространство

(К окончанию бала)

в четыре нуля.