Иван
Зеленцов

Московская зарисовка

Как мне сломать, как разрушить этот привычный, прочный, порочный круг! В который раз середина лета моих приятелей и подруг, перетерпевших июнь и вьюги несносных сталинских тополей, застала где-то на горнем юге... А я остался – мудрей и злей – сшибать деньгу, с несудьбой бодаться, баклуши бить, озирать щиты реклам, блуждая среди богатства и отвратительной нищеты; среди витрин, голубиных шаек, роскошных лавок и грязных стен; среди набобов и попрошаек (не нужный равно ни тем, ни тем); среди подростков, сосущих пиво на Чистопрудном под сенью лип, под солнцем жалящим, что крапива, и взглядом жалобным, словно всхлип молящего о пощаде труса – хоть дуновенья, хоть ветерка! – смотреть туда, где боками трутся слоноподобные облака, всю эту синь вот уж пол-июля переплывая наискосок. Безумный город, шальная пуля, насквозь прошившая мой висок и поломавшая мне хребтину, в охрипшем горле застрявший ком, как примелькались твои картины, как слуху каждый твой звук знаком! Жужжат моторы в стальных коробках, как пчёлы в спичечном коробке. Жара и пыль. Запах гари. Пробки. Снуют красавицы налегке, сверкая бронзовыми ногами. В ходу коктейли, пломбир, вода. Ползёт троллейбус, обняв рогами слегка дрожащие провода. (вот так, вразвалку, идёт с банкета домой к неверной жене супруг) Пестрят всё тем же меню газеты – убийства, сплетни кино, досуг... Бабуся ждёт у метро бутылок, бормочет, что демократы – дрянь. Сержант вспотевший скребёт затылок и собирает с лоточниц дань, безлик и невозмутим, как Будда. Торговки же поднимают вой... ...И вдруг, полнеба закрыв, как будто имперский крейсер из «Звёздных войн» с востока вмиг налетает туча – как жизнь огромна, как смерть черна! И лучше скрыться, исчезнуть лучше – она готова воздать сполна земле за то, что так долго ищет и не находит аэродром. Прошла минута – и ветер свищет, и меркнет свет, и грохочет гром! Дождём сминает кусты сирени. Звенит, упав из окна, кувшин. В сверканье молний поют сирены стоящих возле домов машин. И за минуту пустеет сквер, но я не спешу, хоть уже промок – ужасно хочется, чтоб от скверны немного ливень очистить смог, как в безвозвратно забытом детстве, меня и город, и всё вокруг... Но никуда от тебя не деться, привычный, прочный, порочный круг. Гроза кончается, напоследок ломая чей-то китайский зонт, и мчит на полном ходу по следу эскадры звёздной за горизонт. И я в промокшей иду надежде – кольцом, Садовая голова. И всё, как прежде, и всё, как прежде. Лишь ветер – не разобрать слова – шепнёт обёрткой от шоколадки и стихнет, будто бы вышел вон. Жара и пробки. Менты. Палатки. Ближайшей стройки вечерний звон. Дворняга ищёт в помойке ужин и жадно дышит, разинув пасть... ...И пешеходы обходят лужи, чтоб в небо синее не упасть.

* * *

Приникла ночь к окну, где светит лампа, и долго смотрит, речи лишена, как по квартире на пушистых лапах персидская гуляет тишина. Замерзли неба черные глубины, и лишь луны желтеет полынья. Где взять слова, когда до горловины молчанием прохладным полон я? Пред тишиной любое слово грубо. Молчанье – дар поэту и вралю... Отпей его, меня целуя в губы, и я скажу, что я тебя люблю.

Юному поэту

Попутного ветра и скатерть-дорога! Погнали! Банзай! Нехоженой рифмы искатель, безумствуй, витийствуй, вонзай в листок металлический стержень, как штык в селезенку врага! Пускай выплывают на стрежень челны и сверкают рога на касках у легионеров. В атаку! Прорвемся! За мной! Побольше тревоги и нервов, разлук и любви неземной. Давай, расковыривай ранку, отравленным прошлым дыши и рви, не забыв наизнанку напялить, тельняшку души. По скользкому прыгай карнизу, в небесную кнокая дверь. Как прах – океанскому бризу, грядущее строчкам доверь. Не бойся, срывай поскорее молчанья тугую печать. Здесь главное ямб от хорея немного уметь отличать. А будешь умён и нахрапист, получишь (о, боги мои!) в награду трехстопный анапест и мудрыя жало змеи, научишься множеству гитик, Ньютона докажешь бином…

...Но тут появляется критик и бодро мешает с говном. С испугу башкой непокорной возносишься выше столпа, но кроме кина и попкорна ни зги не желает толпа (и кроме, естественно, мяса, футбола, бухла и бабла), не хочет инертная масса. Такой она вечно была. К тому ж у подножья Парнаса поэтов такая шобла – то двинут рифмовником в ухо, то лирой дадут по хребту. Мол, чо накалякал, братуха? Ату его, парни, ату…

...Бригада мыслишек тревожных копает морщины на лбу. Вконец расшатался треножник. Ты все это видел в гробу. Сидишь, ядовит, как тарантул, на складе разбитых корыт. И если и был здесь талант, то, похоже, глубоко зарыт. И как тут не впасть в отрицанье – не так ты со школьной скамьи себя представлял под тридцатник. Ни денег, ни дел, ни семьи... Немного сомнительной славы – да только вот слава на кой? Нужнее мерцающий слабо очаг и душевный покой... Лет десять тому как не ты ли, под лампой тетрадь теребя, хотел, чтоб тебя полюбили? Но любят стихи. Не тебя. Актерствовать в этом спектакле час от часу все тяжелей…

...Любимого жалко, не так ли, себя? Пожалей, пожалей. Но только не слишком. Пророчить и плакаться, делать стишки, полегче, дружок, чем ворочать на овощебазе мешки. И чем подставляться под пули. И чем опускаться в забой. Поэтому лучше, лапуля, ты мне этих песен не пой. Гляди, переулок кромешен, но свет зажигают в домах, и месяц над крышей подвешен, как будто господень гамак. Беснуется ветер, лютуя, осеннюю смуту творя, но звёзды на небе – любую бери и считай, что твоя. Ни звёзд, возражаешь, ни ветра, ни Бога, ни месяца нет? Не верю. Ты шутишь, наверно. Придумай. Ведь ты же поэт.

Давай, расковыривай ранку, обламывай карандаши, терзай до рассвета тальянку своей воспаленной души. Все высказать надо как будто, что раньше сказать не успел, как будто ты сдохнешь наутро, как будто наутро расстрел. Пусть острая свистнет строка и того, в ком надежда уснёт, огнём невозможным сверкая, по сердцу, как нож, полоснёт. И если он в шаге от ада проснётся, то знай, дорогой, что это и будет награда твоя. И не надо другой...

...От точки зажжёшь сигарету, и глядя, как всходит заря, лицо подставляя рассвету, поверишь, что это не зря, что стоило это, похоже, бессониц и порванных жил. И тут же всей кожей, до дрожи, почувствуешь снова, что жив.

Августейшая ночь

Августейшая ночь, вновь твоим высочайшим приказом в летнем замке объявлен прощальный приём, и нет счёта огням, и щедротам твоим, и проказам – оглянувшись лукаво, ты прячешься в тайный проём между тёмных дерев. За касанием клавиш рояля верно следует звук – так в стремленье своём роковом я спешу за тобой. Ты опять ускользаешь, роняя бриллианты в озёра, небрежно взмахнув рукавом. Ускоряя шаги, я вверяю себя анфиладам соловьиных аллей. В терпком воздухе мёд и полынь. Я до одури пьян этим сладким и медленным ядом. Так останься, продлись, тёплым ветром нахлынь!.. ...Вот и грянул рассвет, и карета, впряженная в восемь вороных облаков, упорхнула из южных ворот, а в покоях твоих сумасшедшая регентша-осень открывает казну и сокровища в руки берёт, и выходит во двор, и танцует с ветрами, босая, под дождём, что холодные лужи рябит, и хохочет, и плачет, прохожим под ноги бросая это золото клёнов и эти рубины рябин. Мы её предадим, от сиротства устав и юродства, и когда небо рухнет на город и ринется в бой злая снежная конница, ей будет не с кем бороться. Белый дым, будто флаг, над печной затрепещет трубой. «Все мы дети твои, многомудрый и грозный владыка, полководец мороз, направляй нас железной рукой! Быть свободными – это так странно, так страшно, так дико... Нам в веках суждено быть закованной льдами рекой». Только знай, королева, что в тайных мечтах голубиных, лёгких, словно над полем ромашек развеянный прах наши взгляды блуждают в сверкающих звёздных глубинах, наши лица купаются в ласковых летних ветрах. Каждый раз, выходя завывающей вьюге навстречу, я смеюсь в воротник надо всем, что она говорит. Я всё так же люблю и, конечно, надеюсь на встречу. Твой покорный слуга, самый преданный твой фаворит.

Море и небо

Мы с тобой из горячих ребят, и кипят наши споры и ссоры. И скрипят, и скрипят, и скрипят на семейной телеге рессоры. Может, ну его к черту, ответь? Баба с возу и легче кобыле? Не хочу я так, милая, ведь мы с тобою счастливыми были! Мы с тобой друг без друга одни с кем угодно, с любым и с любою. Разве это не то, что они меж собой называют любовью? Это лучшая из несвобод – просто знать, что тебя не покинут… …Глянь, над морем разлит небосвод – я вот так же в тебя опрокинут. Я вот так же в тебе растворён. Чуть зажмурься – растает граница… …Чайки с пляжа гоняют ворон, южный вечер к закату кренится. Переполнен шантан голытьбой, убран красной скатёркою столик, а в дали голубой-голубой белый парус грустит, меланхолик. Волны камни катают по дну, в огородах пылает физалис... ...Это все ж неспроста, что в одну наши ниточки судеб связались. Ты опять произносишь слова – много злых и обидных хреновин. Я во всем виноват, ты права, только в том, что люблю, невиновен. Вот, что думаю я – идиот, эгоист, алкоголик и иже: пусть оно все идёт как идёт. Сядь поближе ко мне. Ну, иди же! Звёздам падать, сушиться белью, полыхать над заливом зарнице, и вишневому пиву «Бельвю» в запотевшем стекле пузыриться. Тонкой простыни – нас укрывать. Нам – делить, что у жизни осталось – кровлю, кровные, кровь и кровать, и усталость, и радость, и старость. Всё друг другу простить. Всё забыть. И растить белобрысое чудо, И однажды, сцепившись, побить на серебряной свадьбе посуду.

Чёрная река

Ты чёрная холодная река, которая течёт издалека, из детских грёз, из щедрых тех краёв, где синевой наполнен до краёв небесный свод и опрокинут вниз, на рощи, где пылает барбарис, где розы и гардении в цвету так пахнут, что дышать невмоготу, змеится хмель и зреет алыча… О чепухе с кувшинками журча, с плотвой и щукой споря, кто быстрей, ты ожидала ласковых морей, но в край другой вбежала налегке, где у зимы в железном кулаке томится мир, и ночь длиннее дня. И здесь ты вся – обман и западня. Порогов бурных острые рога, коварный нрав, крутые берега, сухой камыш, одетый в ожеледь… Согреть тебя, согреть и пожалеть хотелось мне. Вот так я и погиб – когда влюбился в каждый твой изгиб, когда безумный, пьяный, сбитый влёт, я выходил гулять на тонкий лёд, и этот лёд ломался и трещал, когда я, слышишь, всё тебе прощал, когда в тебе тонул я и когда меня сжигала тёмная вода, когда сказал я, погружаясь в ил, «люблю тебя» и в лёгкие впустил. Не бойся, мне не больно. Я на дне, но я в тебе навек, а ты во мне. Твой путь так труден, долог и непрям. Беги скорей, беги к своим морям.

Звёздные войны

Как скучно жить, мой юный падаван, от жизни ничего не ожидая. Давай с тобой заглянем под диван, там где-то был мой старый меч джедая. Бери, он твой. Под пиво и музло план обустройства космоса составим. Но только помни, что большое зло не опрокинуть, самому не став им. Добро, что прёт комбайном по стерне, не лучше зла и так же пахнет серой. Не хочешь быть на тёмной стороне? Скорей всего окажешься на серой. Пойдём, покурим что ли… И накинь пальто на плечи – во Вселенной ветер. Я тоже был прекрасный Энакин, но вейп купил. И ныне я – Дарт Вейпер. Прокуренными лёгкими сипя, на мир сквозь дыры чёрные взирая, изгнанником я чувствую себя из юности, как будто бы из рая. И потому я сжёг черновики – стихи и песни, те, что не допеты. Империи нужны штурмовики и дроиды, а вовсе не поэты. Врастает в кожу чёрная броня – надёжней нет от горестей охраны. Так лучше, чем, судьбу свою браня, выть на луну, зализывая раны. Мне нравится презрение читать в твоих глазах, дурак, щенок, невежда. Пока ты не разучишься мечтать, У мира есть ещё одна надежда. Тебе пора. Ночных светил парад закончился. Заря заголосила. Уже не помню я, в чём сила, брат, но пусть с тобой всегда пребудет сила.

Мельтешил халдей, лабух рвал струну...

Мельтешил халдей, лабух рвал струну, танцовщицы сбрасывали саронги. За столом доедали мою страну. Я, как все, по старинке стоял в сторонке. Было принято в наших тартарарах ждать, покуда начальник по сытой роже жир размажет. И ведь не сказать, что страх мной владел. Хоть и это, конечно, тоже. Этот грязный пир, хруст железных жвал, резкий лязг клыков, разрывавших глотки, молча я терпел, потому что ждал, что и мне под ноги швырнут оглодки. И, конечно, вдоволь погрыз костей. …Лабух пел шансон, извивались крали… Это было ради моих детей, у которых будущее украли.

Covid-2020

Нам осталось чуть-чуть этой странной весны, где пугаются каждого чиха, где мы видим, обнявшись, тревожные сны – в них кончаются соль и гречиха. Нас с тобою найдут, нам поставят COVID по фейсбучной твоей аватарке – ибо в смутное время народ башковит – и навеки запрут в Коммунарке. Будем жить мы отныне – такие дела – за подкладкой у Бога зашиты в этом доме чумном, где архангел крыла прячет в белый костюм химзащиты. Будем в масках ходить и смотреть из окна, задыхаться в осаде у мая. Люди маски носили во всем времена, их почти никогда не снимая. Глаз твоих океан – голубой-голубой, в нём бы мог утонуть «Наутилус»… Я, признаюсь, действительно болен – тобой, а любовь беспощадней, чем вирус. От любви никого не спасёт ИВЛ, а её недостаток – причина, что весь мир – от Москвы до бразильских фавел – болен тяжко и неизлечимо. И когда нас отпустят во славу Его в летний рай, полный лени и неги, мы посмотрим вокруг, а вокруг – никого, только половцы и печенеги.