Иван Макаров

Иван Макаров

Все стихи Ивана Макарова

17 (Years old)

 

Заблужусь в себе, утону в росе.

Обо всём спрошу, не дождусь ответа…

Меня снова вылепят, такого, как все

Ни на что не похожего, из грязи и света.

 

Нетерпенье вечности. Река времён 

В суматохе осени посильное потепленье…

Я едва ли горним огнём опалён,

Но и мне знакомо бедной души томленье.

 

Я не только червь, я ещё и грех.

Узник общей истории, из которой знаю:

«Самый древний грек канул в русский снег

И совсем замёрз». И я замерзаю.

 

Я один такой, невежда и паразит,

Глух и нем, как все, как чурбан берёзовый…

Я в татарском ватнике пройду по Руси,

От монастыря к могиле Морозовой.

 

…Никого здесь нет. Мне 17 лет –

Неужели, правда, такое было?

 

В нехорошей тьме осторожный свет…

Протопоп. Морозова. И её могила.

 

Iron

 

...Неостановимо, весело и смело –

Кому ему бояться? Его это век! –

Перебинтовав заржавленное тело,

Дальше шёл на подвиги железный человек.

 

 У другого судьба: худоба и беда.

 Огорчает железного только вода.

 

Через все границы, города и страны,

Ко всему готовый, ко всему привык,

Презирая трудности, не считая раны,

Не склонял железной гордой головы.

 

 У другого, как свечки, сгорают года,

 Угрожает железному только вода.

 

Нравится – не нравится: стальная воля.

Хочется – не хочется: идёт и звенит.

Заведённый что ли? Сумасшедший что ли?

Просто звал и вёл его большой Магнит.

 

Стали наши сердца твёрже камня и льда,

А его погубила простая вода.

Был и честен и смел, заржавел, как сгорел.

 

Хорошо, хоть на мир по пути посмотрел!

 

 

* * *

 

А ночами здесь тёмный лес…

Каждый сам себе тать и вор…

В темноте череда чудес…

Серый волк, Серебряный бор…

 

Было дело: свет и огонь –

За Жар-птицей в дальнюю даль…

Добрый был у меня конь –

Только кости остались. Жаль.

 

Трудный возраст, самообман.

Тихих дудок ночной хор…

…Это я, царевич Иван,

И на волке еду верхом.

 

Волк, скотина, слопал коня,

Сам теперь стал незаменим:

Вот сейчас зарежут меня,

Волк отыщет и оживит.

 

В темноте у Москвы-реки

Травы, шлюзы и муть воды…

Верный серый скалит клыки:

Знает зверь: не избыть беды…

 

Неоконченный разговор,

Недосказанная тоска…

Серый волк, Серебряный бор…

Ёлки, пальмы… Река Москва.

 

* * *

 

Беда дурацкая, трусливая

Высовывается из-за забора.

Проблема выбора: ослиная,

Четвероногая забота.

 

Опять то чёрное, то белое.

Опять то да, но нет, то может быть…

Душа, как ветка обгорелая

Над брошенным костром, над прожитым

 

Непоправимо и неправильно…

Душа больна необратимостью,

Стерильной, банной, мыльной, кафельной

Клинической необходимостью.

 

Беда – как гидра многоглавая.

Вседневный выбор всё кошмарнее:

Опять то левое, то правое –

То поворот, то полушарие…

 

Былое выглядит всё жалобней…

Но – воссмеются все печальные!..

И батюшка стоит под яблоней

И утешает нас отчаянных:

 

Нелепо выбирать нам ныне

Между ромашками и розами.

Ждут впереди сады иные

С вечнозелёными берёзами…

 


Поэтическая викторина

* * *

 

В ласковой дымке слабоосенней,

Как остывающий кипяток,

Марьина Роща смотрит на Север

(Хоть иногда и она – на Восток).

 

Слишком уж проще от жизни тощей

Кажется жизнь... И беда бедней…

Майская роза – Марьина Роща

К осени стала чуть-чуть грустней.

 

Север для избранных, Юг для многих.

Наши забавы не для детей:

Сладкие слёзы большой дороги

И остальных окольных путей.

 

Нам, непрощающим, нет прощенья…

Так неужели и никому?..

Марьина Роща в красном смещенье,

Красная площадь в сером дыму.

 

Марьина Роща – некуда проще.

Крутится-вертится общий сон:

Ходит по кругу слепая лошадь,

Вертит гранитное колесо.

 

* * *

 

Вечер, сумерки, завод.

Мы выходим из ворот.

Проходная, поворот…

Дальше всё наоборот:

 

Утро, сумерки, завод.

Цех, труба и дым идёт.

Дым, похожий на змею,

На любимую мою.

 

* * *

 

Вроде мы ни в чем не виноваты,

Но опять вражда во все концы,

И горят больничные палаты,

И горят спортивные дворцы.

 

К нам спешат пожарные расчёты…

А куда спешить, когда уже

В небе пропадают самолёты,

И всегда тревожно на душе?

 

И неясно, где душа, где тело...

Нет порядка в данности смешной…

 

Машенька из винного отдела

Снова переходит в овощной.

 

* * *

 

Все хорошо, но холодно в Отчизне,

Зима растеньям расставляет сети…

Пусть поживут ещё, порадуются жизни,

Подумают и побоятся смерти…

 

Но это всё совсем не я решаю

И их погибели ничем не помешаю.

 

* * *

 

– Зеркало, скажи!

Зеркало молчит.

 

Всё вокруг – чемодан в чемодане,

И вокзал, и вагон – чемодан.

Поезд движется в плотном тумане,

Сам собой освещая туман.

 

…Мы оденемся в шапки и шубы

И на станции ночью сойдём,

И увидим фабричные трубы

И в огнях фонарей водоём...

 

Из плацкартных и даже купейных

Мы пришли. И останемся тут.

И в общаге для малосемейных

Всем по комнате нам отведут.

 

…Сдую с пива ненужную пену

В ожидании нового дня.

И тебя позову через стену,

Только ты не услышишь меня.

 

Ничего, я ещё не скучаю,

Здесь просторно, прозрачно, легко...

Мы ещё не проснулись, я знаю.

И ещё до утра далеко.

 

…Будет утро, и вывесят флаги...

Кто-то в дверь позвонил, и звонок

Заскулил, как у двери общаги

Позабытый на воле щенок.

 

Замолчит он и снова завоет,

Зарыдает, томясь и дрожа,

Но никто никому не откроет –

Многоликие спят сторожа.

 

В тесноте городского пейзажа

Среди всех своих сводов и плит

Пресноводная дикая стража

Беззаботно и весело спит...

 

Встать. С остатками мыслей собраться,

Наслаждаться жилищным теплом.

И себе самому улыбаться

Перед шкафом с зеркальным стеклом...

 

Наше зеркало нас отражает,

Ограждает от бед и забот.

Наше зеркало нас обижает,

Отражая нас наоборот...

 

Та и эта зеркальные рожи,

Та и эта чужда и близка...

На твоём отражении тоже

Сердце справа, и в сердце тоска.

 

И тоску ты из сердца не гонишь,

И не прячешь задумчивых глаз...

Помнишь в поезде ехали?

Помнишь

Шум и смех провожающих нас?

 

 

* * *

 

Всё повторяется, как сказка,

Ползут туманы из оврагов.

Смывается чужая краска

С непоправимо белых флагов…

 

И снова огненные птицы,

Летят все ниже и страшнее…

Чужие сны, чужие лица

Проходят родиной моею...

 

Напрасно грешник уповает

На избавление заочное…

Такое время наступает:

Продай штаны, купи заточку.

 

Герасимиха

 

Дни пролетают, как выдох и вдох.

Перемежаются сном.

Хоть и чужой здесь, а всё-таки дом.

Лестница. Крыша с окном.

 

Осень кончается. Снег на траве.

Строятся в клин журавли …

В дальние страны, на Юг, как навек,

Дальше от нашей земли.

 

В странах полунощных доля моя.

Осень идёт по стране.

Стали чужими родные края.

Осень в тебе и во мне.

 

Дни исчезают, как взятые в долг.

Дым от пожаров и жертв…

 

Самое-самое низкое «До»:

Ниже не слышно уже.

 

* * *

 

Горе нищим и тощим,

Потому что, увы,

Всевозможная осень

Помрачила умы.

 

Горе тощим и нищим,

Потому что отсель

Наша главная пища –

Белгородский кисель.

 

Нам другой и не надо,

Потому что дожди,

Потому что осада,

И зима впереди.

 

В оборонном угаре,

И с надеждой в груди

Для врагов его варим,

Для врагов и едим.

 

* * *

 

День начинается рано,

День начинается ночью.

Жизнь, как открытая рана,

И остальное не очень.

 

Вечер, дорога, прохлада.

Хищники дремлют в засаде.

День это только ограда,

Ночь – это здесь, за оградой.

 

Депо

 

...И луна, что над нами плывёт,

И разлучи часы роковые...

И с тревогой в душе: «Кто идёт?»

Вопрошают в ночи часовые.

 

И в печальном мерцании льда,

И в сплошном ожидании чуда...

Вы откуда, зачем и куда?

Мы оттуда, оттуда, оттуда...

 

Мы из бездны сомненья и тьмы,

Из тоски беззаконных законов...

Это мы, это мы, это мы –

Мастера по ремонту вагонов.

 

Мы морями непролитых слёз

Среди сухости угля и мела

Омываем железо колёс,

Чтоб оно никогда не ржавело.

 

* * *

 

Дети растут и гуляют без спроса,

Вольнолюбивые, в общем, балбесы.

Велосипед на костлявых колёсах

Их довезёт до реки и до леса.

 

Там на реке и вдали за рекой

Ветер играет, цветы опыляет…

Воля, не воля… Покой, не покой…

Разве легко наши дети гуляют…

 

Крутится-вертится шар золотой,

Крутится-вертится шар расписной,

Он называется шар наш земной…

 

В воздухе ласточки, осы, стрекозы,

Сосны, ольха и простые берёзы,

Всяки слова и пустые угрозы…

 

Дети растут и гуляют, гуляют,

Сами не знают, чего вытворяют…

 

Выпит – не выпит любовный напиток?..

Сладкие драмы из школьной программы…

Вечером ждут и стоят у калиток

Чадолюбивые ихние мамы.

 

Неразрешимые наши задачи,

Вражеских происков частые сети…

Ходим опасно: не можем иначе…

Неудивительно – малые дети…

 

* * *

 

Дни скакали огненными львами,

Жёны ждали, дворники следили.

По ночам над всеми головами

Громкие будильники ходили.

 

Было время странного пространства –

Как живой, таился звон в металле.

И на всех комодах – знак мещанства –

Каменные слоники стояли.

 

Все клялись, казнились, торопились,

Шли в себя из общих коридоров.

Белые слоны не шевелились

И не заводили разговоров.

 

Было всё темно, как всё на свете.

Ветер выл, собаки подвывали.

После школы забегали дети

И за всё на свете задевали.

 

Дни – как войско, скомкав строй, с парада...

Детский, то ли пьяный хохот...

Крайний слон порою громко падал,

Отбивая ухо или хобот.

 

Остальные – разве волновались?

Полагали – так и полагалось –

Колесо истории вращалось,

Уходил, другие оставались.

 

Тесен мир грамматик-арифметик –

Свет вечерний, темнота ночная.

Обстановка: зеркальце, портретик.

Белый снег – салфетка кружевная...

 

Строго вертикальная прохлада,

Ты моя высокая свобода.

Я стою, последний слон из ряда,

На краю высокого комода.

 

 

* * *

 

Жизнь прекрасна! Обращаться бережней! –

Поломаешь, лучшую ища…

На дворе всё северней и северней,

Просит Юга бедная душа.

 

Сутки прочь! Чумные и весёлые,

Проживаем дорогие дни…

 

То ли дело, ласточки и голуби:

День и ночь не путают они.

 

Выпить с горя... А с какого именно?

Много горя было у меня.

 

Облака зовут людей по имени

По утрам и на закате дня.

 

Жизнь бежит почти без перерывов.

Мы за ней плетёмся кое-как…

 

В полдень облака молчат, как рыбы.

Ночью тоже тихо в облаках.

 

* * *

 

Завтра будет то же, что вчера.

А сегодня – будто всё в тумане,

Будто в этом сонном караване

Не хватает одного звена.

 

День приезда. Город ледяной.

Окна, толпы, милиционеры.

Из-за крыш выглядывает серо

Небо, неразлучное с душой.

 

Будто в первый и последний раз,

Голову закидывая, вижу,

Как оно всё холодней и ближе –

Шире всех других открытый глаз.

 

Завывал мотор: «Впусти-впусти...»

Кто отстанет – так ему и надо...

Звон трамвая. Лица на пути,

Как сухие листья листопада.

 

Будто и не слыша бег минут,

С мыслями, как грузчики с мешками,

Все идут. Скажи: Они идут...

Лестницами, тупиками.

 

День приезда выпит словно яд.

Сразу всё запуталось, смешалось.

Что-нибудь от прошлого осталось?

– Хлеб, что был в дорогу взят.

 

Вновь прибывший в суматохе дня –

Как один неспящий среди спящих.

В дом вхожу, там смотрят на меня,

Как на принесённый с почты ящик.

 

Заповедник

 

Сегодня на страже родимой страны

Нетрезвые люди стоят, как дымы.

 

Присягу хранят, но обиду таят,

Тихонько качаясь, столбами стоят.

 

Никто не отвергнут, никто не забыт,

Удержит свой щит и не будет убит.

 

Но ветер крепчает, родные молчат.

Над водохранилищем чайки кричат.

 

* * *

 

И враг у ворот,

И зима на носу,

И враг не пройдёт,

И нас не спасут.

 

* * *

 

…И ничего, ни тьмы, ни света.

Движенье общего потока.

Зелёный дым. Начало лета.

Неистребимая осока.

 

Как летний сон, неплотность плоти,

На дне, на воле и на лоне.

Мы на засыпанном болоте

Как у кого-то на ладони.

 

Ещё какие-то растенья

Ещё живые возникают,

И надболотные строенья

Над ними окнами сияют.

 

Мы только время зря теряем

В отпущенном круговороте,

Полувлюбленные гуляем

Среди живущих на болоте.

 

Жизнь коротка, как телеграмма.

Мы поколенье потепленья.

Как дочь несчастного Приама,

Пророчишь миру потопленье.

 

Нам больше нечего бояться.

Что есть неведомое что-то,

Где мы могли бы оказаться,

Засыпанные, как болото?

 

Всё то же там – тоска и сырость,

Песка и торфа озверелость…

Что там ещё? Скажи на милость,

Пока не самовозгорелось…

 

* * *

 

Кажется, пока тихо…

Сам уже себе не верю…

Кажется, кругом лихо:

Недруги, враги, звери…

 

И, как Робинзон – порох,

Прячу по щелям совесть…

Молнии боюсь… То есть,

Кажется, кругом воры…

 

Прошлое, как снег, тает.

Будущее всё ближе.

Даже в золотом тумане

Парус вдалеке вижу.

 

Костёр

 

Всё, что хочешь: сердись, не сердись...

Как-нибудь проживу нелюбимым:

Угольком, уносящимся ввысь,

Высоко увлекаемый дымом.

 

Всё, что будет: успех, неуспех...

Как смогу, проживу одиноко:

Просто так подымаемый вверх

Восходящим воздушным потоком.

 

Успокойся, потерь не считай,

Страшно призрачна радость простая.

Сам себе говорю: – Улетай...

Сам себе говорю: – Улетаю...

 

 

Курорт

 

Волки, овцы, белки, хрюшки –

Жертвы вечных покушений –

В тире падают зверушки,

Поражённые мишени.

 

Тир от края и до края:

Каберне – Кинзмараули…

Долбят, промаха не зная,

Пневматические пули.

 

Волки, овцы, всяки звери –

Даже трепетные лани –

Неизбежные потери

Пневматических стреляний.

 

Без пощады, без обиды,

Без разбора – будьте проще…

Это длится до обеда,

Иногда немного дольше.

 

А потом ветра гуляют,

Ясны очи увядают…

Все по-прежнему стреляют,

Но никто не попадает.

 

Безобразье в полной мере –

Добрела коса до камня…

И смеются злые звери

Над усталыми стрелками.

 

* * *

 

Летать осторожно и низко

Опаснее, чем высоко.

Деревья, стоящие близко,

Мешают смотреть далеко.

 

Свирели устали, умолкли,

Кузнечик тихонько звенит...

Пастух с театральным биноклем

На рыжем откосе сидит.

 

На роще осенние ризы...

Коров расходящийся ряд.

Стеклянные, жадные линзы

Утучнят его до трёх крат.

 

Гудок над Окой теплохода,

Прозрачная даль впереди…

Не смотрит пастух на природу,

В своё только сердце глядит.

 

Бинокль его театральный

Позволит в нём всё различить...

Пастух молодой и печальный

И нечем его излечить...

 

Как всё было просто в начале

Той жизни, которая есть!..

…Оркестры умолкли, устали,

В остатке досада и лесть…

……………………………

Подвыпивший шум вернисажа…

«Арбат» и продажа картин...

…В остатке белила и сажа,

Осенний полёт паутин...

 

И как он этого дожил?

Какой посетил его дух?

Вчера был свободный художник,

Сегодня монах и пастух…

 

Забыто заветное слово...

Осенних полей неуют...

В прицеле бинокля коровы

Неслышно идут и жуют.

 

Март

 

«Чего ты хочешь? Ну, чего ты хочешь?» –

Сама с собою говорит природа…

Просторней дни, но ночи всё короче.

Река темна, как перед ледоходом.

 

Большие ивы ветки разбросали,

По берегам тяжёлый серый снег,

А мы устали, верить перестали,

Но это всё осталось в зимнем сне.

 

Пора пришла, и сказка стала былью.

Весенний ветер разгоняет грусть,

Недоуменье расправляет крылья

И, щёлкнув клювом, трогается в путь. 

 

Москва

 

Сердца остыли, стали хрупкими.

Улыбки кончились гримасами…

Как мужики за всеми юбками,

Так женщины за всеми рясами

Бегут скорей, чем листья по ветру,

По тёмным улицам гонимые,

Бегут, родные и любимые,

Бегут, несчастные без повода,

Безумные, неутомимые…

 

Они волнуются, спешат,

И рясы празднично шуршат…

 

* * *

 

Мост. Перекрёсток. Собор...

Дни золотые мои…

Кажется, каждый забор

Что-то ночное таит…

 

За ожиданьями вслед

Время уходит в туман.

Там и ученье не свет,

И неученье не тьма.

 

* * *

 

Мчится тройка полями-лугами

С колокольчиком из-под дуги.

 

Письма ходят большими кругами,

Почтальоны гоняют круги.

 

Этих писем не ждут, не читают,

Все они никому не нужны.

Их пускают, и письма летают,

Легковесны, прозрачны, нежны.

 

Стайки слов наливаются светом,

Строки писем летят и горят...

 

Ничего почтальонам об этом,

Разумеется, не говорят.

 

* * *

 

Памяти А. К. Толстого

 

Мы одеты во что ни попало,

Неумны, безоружны почти…

Говорят, это только начало,

И поэтому, значит, прости.

 

И поэтому, значит, не стоит

Про хорошие дни вспоминать

Ветер вечером жалобно стонет,

Но не все его могут понять.

 

Мы одни защищаем свободу,

Строим ковы и топчем цветы.

Нас собрали из всякого сброда

И пустили во вражеский тыл.

 

Здесь, в тылу, мы, наверно, погибнем.

Нас поймают и разоблачат.

Нас не жалко ни нашим, ни ихним.

Ветер свищет. Овчарки рычат.

 

 

* * *

 

На горе деревья, под горой река.

Вроде гора и не велика,

Но – над деревьями облака

И под деревьями облака.

 

Жизнь закутывается в белый туман,

Карнавал выстраивается в караван…

 

По сельской местности, как по полям пустынь.

Коровник. Памятник. Закат. Монастырь.

 

Мы – не паломники. И не притворяемся.

В тумане идём и в тумане теряемся.

 

На железной дороге

 

Храп и топот железных коней.

Их короткие дымные гривы.

Над землёю песка и камней

Встали тёмные локомотивы.

 

..Так и жил бы на самом краю.

И про жизнь говорил бы: жестянка...

Ты тогда посетила мою

Отдалённую жизнь полустанка.

 

Неужели как жертву несла

Ты ко мне своё лёгкое тело?

Ты, как птица, по краю прошла,

А взлететь ни за что не хотела.

 

...Будет станция. Серые сны.

Пыль веков на сгружаемом грузе.

Просто точка на карте страны

И большой сортировочный узел.

 

Чёрно-белое наше кино –

Сам в себе открывая резервы,

Паровоз, устаревший давно,

Тарахтя, совершает маневры.

 

Мы на станции будем сидеть,

Как язычески-местные боги,

И сухими глазами смотреть

На железо железной дороги.

 

А потом от свистка до свистка

Говорить горячо и неясно -

То о том, что она коротка,

То о том, что она не напрасна.

 

* * *

 

Над заметёнными кустами

Черны, как ночь, деревья сада,

А наши сани едут сами,

Но не туда, куда нам надо.

 

А мы хотим, куда нам надо.

Глубокий снег на скудной почве…

Предотвращение распада:

Переправление по почте.

 

Но наши сани едут сами!

Им всё равно, что будет с нами

Там, за полями и лесами,

В ночи под звёздными шарами…

 

Куда летим, куда несёмся?

Зачем навеки расстаёмся?  

 

Играй, гармонь, мои страданья,

Нам нет от снега оправданья.

 

* * *

 

Над рекой ночная нетишина:

Над рекой то птичий, то пьяный крик.

Над водой луна, и в воде она:

Белым и холодным огнём горит.

 

Ни вверху, ни внизу не лови луну,

Ни в воде и нигде не поймать луны…

Крики ударяются в тишину,

Эхом отражаются от тишины.

 

В сердце каждой кошки живёт мышь,

От берега до берега кочевья звёзд –

От нашего до вашего – теченье лишь

Честно отражает мириады вёрст.

 

Сколько в наших странах протекает рек!

Сколько в наших реках гуляет лун!

Ночь. Трава у берега. Человек

С чувством одиночества и дурью дум.

 

В сердце каждой кошки птица живёт,

Лёгкая, не пойманная до сих пор…

Веточка по звёздам в реке плывёт

Под ночной нетихости нестройный хор.

 

Ночь почти прозрачная. Вода, река…

Только сокровенных не трогай струн!..

И не широка река, и не глубока,

Но на всякую воду хватает лун!

 

И вперёд не заглядывай, и назад не смотри:

Позади потоп, впереди обмеленье рек…

А если даже наоборот…

На весах качаемся…  Двадцать первый век.

 

* * *

 

Наполнена странными снами,

Которых не вспомнить никак,

Природа рыдает ветрами,

И ей отвечает сквозняк.

 

В надежде, обиде, обмане,

Как птица, выходит тоска.

Два чайника бродят в тумане,

Как два отдалённых гудка.

 

Сквозь чащу, пустыню, болото,

В заблудшее эхо трубя,

Два голоса ищут кого-то,

А может быть, сами себя.

 

И все мы, как вихри ненастья,

Кричим, наполняя его,

Что все мы - важнейшие части,

Но только забыли, чего.

 

Что нас не зовут и не знают,

Что нас не найти, не сберечь,

Что нас то и дело снимают,

Как буйные головы с плеч.

 

Что нас истерзает, изгложет,

Что мы позабыли почти,

Что мы неразрывны, быть может,

Как две половины пути.

 

* * *

 

Не напрасно ли сердце тоскует? –

В нетерпении сердца тоска:

Никуда не спешат облака,

Пока ветер на них не подует.

 

Осень

 

…Неумолимы и непогрешимы,

Мне разонравились пожарные машины.

Но всё равно: прекрасен белый свет!

 

Спаси нас, Господи, от бреда обнаженья,

И окруженья, и обнаруженья

Врагами на предмет уничтоженья,

Конечного сведения на нет.

 

 

Осень

 

Что тебе скажу? Задыхаюсь сам,

Сдавлен болью и немотой.

По Данае, как по лесам,

Пробегает дождь золотой.

 

Разве весть о гибели в этом огне?

Просто всё сгорающее сгорает в нём.

Ровными рядами, волна к волне,

Время пробегает этим путём.

 

Мы все выходим из этой беды,

Как трава из земли в начале весны.

Из тёмной земли, из тёмной воды,

Оставляя цветные и иные сны.

 

Не найти и не надо пути назад.

Сам Юпитер прошёл, звеня и шурша.

Разве только листья падают в листопад,

Разве только золотом обольщена душа...

 

* * *

 

Падают слова и умирают,

Скорбные, шевелятся едва.

Их потом, как мусор, убирают,

Если это лишние слова…

 

…Вроде даже и не вместе пили,

Не похожи и на идиотов…

Что ж это они не поделили

В наших среднесеверных широтах?

 

Бедные – ни воли, ни закона,

Дети нашей родины печальной,

Два сорокалетних охламона

Подрались на площади вокзальной.

 

Большей частью попусту кричали

И руками в воздухе махали…

Люди проходили и вздыхали,

Головами гордыми качали…

 

Всё пройдёт. Друг друга не убили.

Непонятно, стоило ли драться…

Я не знаю. И они забыли.

Может, вспомнят лет через пятнадцать.

 

И тогда им станет очень стыдно.

Вероятно, это даже больно –

Иногда почувствовать невольно,

Как вели себя грешно и несолидно.

 

Памятник

 

Мысли туда и сюда.

Все врассыпную, навеки,

Тонкие, как провода,

Бедные, как человеки.

 

Мысли вперёд и назад

В поле, в лесу, на вокзале.

Главное, чтоб тормоза

Не до конца отказали.

 

Вскую шатает, несёт,

Вертит в просторах печальных?

Может быть, вместе спасёт

Самых на свете случайных

 

Нищих детей и старух…

Только бы не разлучило

Всех, кого видел вокруг

Камень над братской могилой.

 

* * *

 

Пасмурно. Оттепель. Над головой

Галок разбойные шайки.

Самое главное в этой пивной

Были неснятые шапки.

 

Всё остальное – наскучивший бред:

Мутные окна, салачьи скелеты,

Шарканье ног, голоса, сигареты,

К стенке приставленный велосипед.

 

Мы над квадратами серых столов

Шумные, злые, живые...

Шапки, не снятые с буйных голов,

Что там такое под ними?

 

Зимние сны ежедневных забот?

Лица друзей и любимых?

Две половины железных ворот?

Годы, мелькнувшие мимо?

 

Шапка, как кошка,

И шапка, как мышь,

Равные в самом начале...

Смотрят глаза, как дома из-под крыш

Окнами в синие дали.

 

Что там? Просторы? Поля и леса?

Мостик заснеженный шаток...

Звонкие кружки, глотки, голоса...

Марш под знамёнами шапок.

 

* * *

 

Пейзаж несжатой взлётной полосы.

День похорон, как кораблекрушенье.

Огонь пожара, муть огнетушенья.

Часы идут, заведены часы.

 

Военно-полевой аэродром

Отставлен на покой, разжалован в погост.

Среди венков, цветов, крестов и звёзд

Тарелок звон и барабана гром.

 

Ещё не всё, ещё не тишина.

Утихнет боль когда-нибудь, когда-то...

На памятниках имена и даты,

Глаза портретов, лица, имена.

 

Труба зовёт. Куда она зовёт?

Сужаются широкие просторы.

Неслышные заводятся моторы,

Невидимый взлетает самолёт.

 

* * *

 

Пейзажи: долины и горы.

По ним друг за другом солдаты:

Саперы уходят на сборы,

А с ними лопаты, лопаты…

 

Шумят сумасшедшие ветры,

Рыдают эоловы флейты,

Гремят полковые оркестры,

Гудят полевые буфеты…

 

Беспечно и шумно в природе

В парадном цветении мая…

Сапёры уходят, уходят,

Лопаты к груди прижимая.

 

Беспечной черемухи ветка…

Весна до скончания века…

 

В тылу интенданты и воры,

Сапёры уходят на сборы.

 

Куда? Не лопатами ж драться…

Усталые и многоликие,

Сапёры идут ошибаться

И – повторять ошибки.

 

Повторение пройденного

 

Тяжела была жизнь, неумеренно детская,

Пел турецкий Жуковский под дудку немецкую.

Развернула туретчина жуть азиатскую:

Прусским строем шагнула на площадь Сенатскую.

И тогда тяжела вышла доля солдатская:

Ничего не слыхали про ценности вечные,

Просто так попадали под пули картечные.

 

 

Полощущая бельё

 

Среди дрожания и хохота,

Под звон кастрюль, тазов, корыт

Она стоит, ужасно согнута,

Покачивается и летит.

 

Такая светлая и лёгкая...

Куда лететь, чего ловить?..

Куда ж несёт её нелёгкая!

Нельзя ли приостановить?

 

В раскрокодильском этом хохоте,

Совсем одна, бедна, бледна,

Она летит навстречу похоти,

И сразу изобличена.

 

Она летит навстречу гибели,

Туда, откуда не вернуть,

Она согнута в три погибели

И нам её не разогнуть.

 

Судьба лихая, участь дикая,

Когда б моих хватило сил,

Я б в сказку глупую и тихую

Её, такую, поместил.

 

Там не бельё её полощется,

Там море плещет, а над ним –

Как летний шёлк прозрачна рощица,

Восток и Юг, Кавказ и Крым.

 

Но стыд и срам, и тихо плещется

Стихия мыла, а над ней

Склонилась пламенная пленница

Преступной влажности своей.

 

* * *

 

– Послушай, уже рассветает,

Не время ли книги читать?

 

– Не стоит, листы разметает,

И будет уже не собрать.

 

– Послушай, то полдень, то полночь,

То тает, то падает снег…

Беспомощна первая помощь,

И бешено слаб человек.

 

На ветках висят обезьяны,

Грехам умножается счёт,

И снятся далёкие страны…

Родные…

– Какие ж ещё… 

 

* * *

 

Прохожий двор. Собачий хор.

Деревьев громкий разговор.

Вот вор, а вот и приговор,

Не приведённый до сих пор.

 

Не приведён, не применён,

Утрачен в шелесте времён.

 

Вот я, а вот и жизнь моя,

У ней неровные края.

 

Вот дождь, а там уже и снег.

И всуе всякий человек.

 

Романовка

 

Светлые внимательные дни.

Дни между ночами, как огни…

 

Кроткие осенние дворы,

Щедрые осенние дары…

 

Все здесь замечательно живут,

По арыку яблоки плывут.

 

Я всех замечательней живу…

По арыку яблоком плыву…

 

Сварка

 

Совершенное это язычество:

Берегись, отвернись, не смотри! –

Здесь дуга, а в дуге электричество:

Ослепительно ярко горит.

 

Участь общая, может быть, лучшая,

Но понять не умеем того –

Чада всякого частного случая,

Чада всякого века сего.

 

И с любовью в душе несказанною

Друг на друга мы как на врага…

Здесь дуга, а в дуге это самое…

Ты да я… Между нами дуга…

 

Светлой памяти жёлтого дома

 

1

Прошлое, какое-никакое… –

Только тронешь, в сердце оживут

Тяготы родного непокоя,

Радости внимательных минут…

 

В суете условного астрала,

В сладком хоре умственных ветров

Вспомним подметание вокзала,

По ночам мытьё полов в метро…

 

Не поймут астролог и профессор

Нашей жизни сумерки и тень…

Сколько было у меня профессий! –

Иногда менялись через день…

 

На четыре бабы два мужчины…

Дрогнем на подземном ветерке…

Воет поломойная машина

На родном нерусском языке.

 

Здесь, внутри, под этим пёстрым сводом,

Скрыты и закрыты до утра…

Что ни полночь, поиски свободы,

Забыванье страхов и утрат…

 

Ночь, метро и ничего такого…

Ничего крамольного пока…

Любочка со станции Хотьково…

Как душа её беспечно велика!

 

В глубине под Киевским вокзалом

Прикоснувшись к моему плечу,

Всё она так честно мне сказала,

Может быть, кокетливо чуть-чуть…

 

Ночь подземки. Время несогласья…

И не то бывало на веку…

Метрополитена полновластье,

Память об оставленных вверху…

 

Пляска рифм: веселье и похмелье.

Яркий блеск мозаик по стенам…

Царское убранство подземелья

Свод небесный заменяет нам.

 

Злой любви подземные страданья:

Труд неразделённости сплошной!

Мрамора ночное умыванье,

Грустное, как пламенный запой… 

 

Метрополитен-эксплуататор

Не уймёт стремленья наверх…

Утром нас подымет эскалатор…

Расстаёмся. Может быть, навек.

 

2

Одинокая нищета,

Как коломенская верста,

Как казанская сирота,

Посещает она нас неспроста…

С головы вагона и до хвоста…

 

Презираю всякую суету,

Но Казанский вокзал мету.

Кажется, уже улетаю…

Улетаю, но подметаю.

 

Сентябрь

 

Куда плывём?.. Какая разница…

Назло всеобщей попугайщине

Забор железный тихо красится

Эмалью чёрною по ржавчине.

 

Мазки неверные, неровные…

И, может быть, они поэтому –

Как расстояния огромные

Между мирами и планетами…

 

…Культурный слой, навоз и прочее –

Вся ноосфера с запчастями,

Наверно, созданы рабочими

И безземельными крестьянами…

 

…И листья, что с деревьев падают,

И травы, вянущие тихо,

И все грозящие нам пакости,

И годы, прожитые лихо,

 

И стены крепкие, кирпичные,

И жизнь, прошедшая так скоро,

И наши шутки неприличные,

И краска этого забора – 

 

Всё совмещается, мешается,

Зовёт, встречается, прощается,

Рассеивается и сгущается –

Но до конца не разрушается.

 

Итоги жития беспечного,

Существования беспутного:

Двусмысленная жажда вечного

Во оправдание минутного.

 

Недоумение ужасное.

Под липами и даже клёнами

Кричу печально: «Лето красное!

До следующего доживем ли мы?..»

 

 

* * *

 

Сквозняком и соблазном

Смущаются лучшие чувства…

Это письма о разном,

Но больше, конечно, о грустном.

 

В нетерпенье убогом

Мы слова выгружаем навалом.

Это письма о многом,

Но больше, конечно, о малом.

 

Дождь, играющий в крыши,

Крик души, помогающий выжить… -

Это то, что мы слышим.

Другое - боимся услышать.

 

* * *

 

Скучный сад. Островок

Вожделений и грёз.

Скоро август. Каток

Весь травою зарос.

 

Наш удел – сторона,

Вековая трава.

Недалёкий трамвай

Зазвенел, как струна.

 

В эти жаркие дни

Не неверных путях

Мы одни, как огни

В казахстанских степях.

 

Ни кола, ни двора,

Ни лица, ни венца.

Скоро август. Пора

Разбиваться сердцам.

 

Год глухой и немой...

...Всем снегам вопреки

В этой будке зимой

Выдавали коньки.

 

И представить нельзя,

Как у всех на виду

Мы промчались, скользя

По холодному льду...

 

Прохожу стороной.

Сладок сон наконец...

Не растопит ли зной

Льдины наших сердец?

 

Слишком солнечный час,

Ослепительный свет...

Всё растает, и в нас

Ничего уже нет?

 

Пламень внутренний жжёт:

Что, растаянных ждёт?

 

Жлобство маленьких жертв...

Все мозги набекрень...

Скоро осень. Уже

Уменьшается день.

 

* * *

 

Слова летят, как клочья плоти,

В полёте изменяя облик,

Чтоб в каждом встречном идиоте

Найти созвучие и отклик.

 

Им нелегко остановиться,

Они захвачены движеньем …

Слова летят, как чьи-то лица

С меняющимся выраженьем.

 

Освобождённые в полёте

Слова по-своему живут…

Мы их бросаем, не заботясь,

Что нас неправильно поймут…

 

Со всех сторон ветра бушуют…

Дожди, и кругом голова:

Как будто правда торжествует,

Изменчивая, как слова.

 

Снег

 

За стеной пожарно-красной

Поле белое лежит.

В поле белое бесстрастно

Из окна солдат глядит.

 

Он не русский и не здешний.

Не родные берега –

Тёмно-серые скворешни,

Ярко-белые снега.

 

Далеко ему до юга,

До заснеженных вершин...

У забора смех и ругань,

Крик людей и рёв машин.

 

Снег все валит, валит, валит,

Неизвестно для чего.

Неужели всё завалит,

Не оставит ничего?

 

Тёмной рыбой в ловчей сети

Отдалённое село.

Как на этом белом свете

Всё действительно бело.

 

Снег всё валит, всё заносит.

Через снег, на всех одна,

Почта ходит, письма носит,

Выкликает имена.

 

* * *

 

За городом Руза растет кукуруза

 

..сорока училась кричать по-китайски...

Уйдем ли на Запад от пастбищ народных?

 

На Запад! – На улицу в пыльном Можайске,

Где гонят на бойню домашних животных.

 

Урок геодезии: водка с гитарой.

Хожденье по улицам, вывесок чтенье:

«Приём живсырья» и «Приём стеклотары»...

Всё это мелькнуло, всё было мгновенье.

 

Мне дальше нельзя: там закат за Можаем,

Там солнце теряется снова и снова...

 

Живу, лихорадочно воображая

Заветные сказки Смоленска и Пскова.

 

В вечерних мечтаньях ни пользы, ни смысла.

Исхоженнный берег, осока и глина...

 

Но я же не видел ни Влтавы, ни Вислы,

Но я же не брал никакого Берлина.

 

* * *

 

Спина, плечо, две челюсти, затылок.

Рука, живот. И голова болит.

Нас, как шкафы, прессуют из опилок,

Но мы, как люди, держим монолит.

 

Нам чьи-то двери открывают пасти –

Идём искать себя среди своих –

Мы сами – наши собственные части

В соединенье и в разладе их.

 

Стеклянный шар катался снежным комом.

Скажите всем знакомым и родным:

Встаёт заря над сумасшедшим домом.

Над стройкой кран, над головою дым...

 

...И вдруг вода налево и направо.

Свет над водой, как чей-то яркий глаз.

Навстречу мне из глубины державы

Торжественно выходит водолаз.

 

На полпути ко мне он, было, замер

И, может быть, хотел идти ко дну,

Но я имею столько барокамер,

Что я, конечно, дам ему одну.

 

Уже неясно – кто кого спасает,

Но ясно видный всем издалека,

Там, впереди, горит, не угасает

Холодный свет родного маяка.

 

И всё идёт своим нормальным ходом.

Творя, как суд, безумие своё,

В нас столько лет входила непогода,

Мы выпустим, мы выплеснем её.

 

Мы выжили под небом раскалённым,

Мы никогда не повернём назад.

Мы пронесём, как пыльные знамёна,

Черёмуху, рябину, виноград.

 

Броня крепка, стихия увлекает.

Кричим «Ура!» Не помним ничего.

Играют волны, порох намокает.

Мы выстоим. Мы высушим его.

 

* * *

 

Среди всевозможных удач,

Глухой и немой, как крамола,

Катается кожаный мяч

По чистому полю футбола.

 

Бегущие, как на пожар,

По белому свету кругами,

Толкают испытанный шар

Ботинками и сапогами.

 

Скрывая ненужную дрожь,

Он смотрится в тёмные лужи,

Он знает, на что он похож,

Усталый и серый снаружи.

 

Большая чужая семья

Из кремния и углерода

Кругом холодна, как змея,

Живёт неживая природа.

 

Мелькают начала начал:

Милиция, баня, аптека.

Летает по свету кочан

С капустным лицом человека.

 

Он жив, он страдает, смотри –

Усталый, больной, одинокий.

И воздух ему изнутри

Надул сумасшедшие щёки.

 

И длинный, как путь на Восток,

Дрожащий, как хвост эшелона,

Гуляет судейский свисток

Над пыльной травой стадиона.

 

 

* * *

 

Среди людей водоворота,

За турникетной загородкой

Два дружных нежных идиота

В метро болтают с идиоткой.

 

Два идиота идиотку,

Зеленоглазую кретинку

Рассматривают, как картинку,

Как драгоценную находку.

 

Они пока ещё беспечны,

И ничего не понимают.

Они расстанутся, конечно,

Поскольку полночь наступает...

 

Другие всякие субъекты,

Скитаясь в метрополитене,

Скользят неслышные, как тени,

Как существа с другой планеты.

 

Им тоже не хватает света,

Им даже не нужна награда.

Они качаются от ветра,

Они научатся, как надо,

 

Вольнолюбивые по сути

В пределах наших эфиопий,

Недооттаявших от жути

Коммунистических утопий...

 

Так жизнь идёт в подземном своде,

Она проходит и уходит,

Хотя, возможно, что в природе

Чего-нибудь да происходит.

 

И где-то есть другие страны,

И в них другие идиоты,

Необоснованно и странно

Укрывшиеся от учёта...

 

Два идиота субъективны,

Они в метро, как в чистом поле,

Они надеются наивно

На вероятность лучшей доли...

 

Квадратный круг тоски духовной,

Заучит позже каждый школьник:

Так называемый любовный

Прямоугольный треугольник.

 

Пустыни, ямы и канавы,

Леса, сараи и заборы,

ещё какой-нибудь отравы

вечнозелёные просторы.

 

Подземный свод, прелюбодейство.

Довольно душная прохлада,

Так называемое детство,

Неискушенность – и не надо.

 

Цветы и фрукты, снег и ветер,

Вода и хлеб, вино и водка...

А им дороже всех на свете

Непуганная идиотка.

 

Ни тьмы пустот, ни страха тленья:

Огнеопасное веселье:

Прекрасная и, к сожаленью,

Единственная в подземелье.

 

Мы это долго изучали,

Мы по ночам во сне кричали,

Мы долго молча отступали.

Досадно было. Боя ждали.

 

* * *

 

Среди общей бестолочи и трухи,

Суетясь и боясь беды,

Мы всегда наш порох держим сухим,

Избегаем всякой воды.

 

Здесь нигде не тьма, здесь нигде не свет,

Здесь не воля и не покой.

Здесь наш порох самый, самый сухой,

Суше в мире пороха нет.

 

Это жуть тоски, это бред труда,

Нескончаемый устный счёт,

Проникает всюду эта вода,

Под лежачий камень течёт.

 

Бесконечный счёт словам и делам,

Но, чтоб попусту не пропасть,

Нужно всем попрятаться по углам

И припрятать пороха часть.

 

Чтоб не выть потом от ночной тоски,

Не кричать кому-то вдали:

Это мокрый порох, он был сухим,

Но его мы не сберегли.

 

Станция Сортировочная

 

Полночь. Составы гремят многотонные…

Ужас разлуки и счастье изгнания…

Катятся красные, жёлтые, сонные…

Воспоминания, напоминания…

 

Ризы изношены, сроки просрочены…

Рельсов сияние под семафорами…

Новые доски к столбам приколочены:

Служат полночным прохожим опорами…

 

…Трудно, нет слов, выживаем мы в обществе…

Но – не забудем и о человечестве…

 

Нам не надо гулять далеко в одиночестве:

Там и нам нелегко, как пророкам в отечестве…

 

* * *

 

Теперь или никогда…

Вдали несказанный свет…

Изба горит, как звезда,

Но только не в небе, нет…

 

Огонь и его следы:

К утру только серый дым,

И птицы летят над ним…

 

...Хоть чайка, хоть попугай…

Хоть орёл… Выбирай, как знаешь…

Только птиц не пугай:

Испуганных не поймаешь…

 

Минувшего не вернуть…

А пробовал кто-нибудь?

 

Дорога, кусты, луга…

В грядущее не заглядывай…

А главное: птиц не пугай,

И на поезд, пожалуйста, не опаздывай.

 

Трёшка

(Комсомольская площадь)

 

1

Гуляем, а что же ещё?

Ещё не устали гулять.

Прогулкам теряется счёт.

Гуляем опять и опять.

 

Прогулки – припадок сплошной…

Метель переходит на крик

На площади этой смешной

Вокзалы сошлись на троих.

 

2

Не маши рукой, не смотри с тоской.

На дворе весна. Тишина легка…

Я простой такой, я смешной такой,

Ничего, что вид у меня воровской –

Это только кажется издалека.

 

Здесь куда ни глянь, широка страна.

Я теряюсь в жизни, как в сладких снах.

Я на трёх вокзалах, как в трёх соснах,

Неприлично полная надо мной луна.

Не спеши: дальнейшее – тишина.

 

* * *

 

Ты торжественно, неосторожно

Широко раскрываешь окно,

А на улице сыро, тревожно,

Неуютно и просто темно.

 

Словно листья огромных растений

В ясном свете окна твоего

Оживают неясные тени

Неизвестно кого и чего.

 

И, хотя ничего не случилось,

Всё же будь осторожна, а то –

Здесь свирепствуют старость и сырость

И тебя здесь не любит никто.

 

Сквозь туманы и глюки разлуки

Взгляд твой тихий тревожно ловлю,

Я люблю твои тонкие руки

И тяжёлые груди люблю.

 

Может быть, ты об этом не знаешь?

Разумеется, знаешь давно...

Что ж ты так широко раскрываешь

В неуютную сырость окно...

 

* * *

 

У ворон вся земля под крылом:

Сосчитают нас и перепишут,

Но звучит покаянный псалом,

Даже если никто и не слышит.

 

...Не спеши за углом на троих,

Не гони от привала к привалу,

Труден путь узнаванья своих:

Нас осталось мучительно мало.

 

Не беги со двора своего

В зелень маленьких утренних клёнов.

Нас осталось всего ничего:

Может несколько сот миллионов.

 

Милый друг! Друг от друга вдали

Мы гуляем по краю земли...

 

 

* * *

 

Уж закат на кровлях догорает.

Как ничей у поворота нищий...

Дворник снег с дорожки убирает

Словно что-то на дорожке ищет.

 

...Никогда ты, бедная, не знала,

Как сладка вечерняя отрава...

Далеко до Курского вокзала:

Сто шагов и поворот направо.

 

Там людей и почты перевозка...

Кто спасёт от городских сомнений?

 

Наше войско – строй свечей из воска,

Сзади наступают наши тени.

 

Я наивный, я надеюсь на удачу:

Всё поправить, всё начать сначала...

Ведь никто не видит, что я плачу

По пути до Курского вокзала.

 

Мне уже и слёз моих не стыдно:

Всё давно здесь залито слезами.

Всё туманно. Ничего не видно –

Лишь свеченье между полюсами.

 

* * *

 

Фантомас! Не смотри на нас!

Мы приснимся в кошмарном сне:

Мы почти без масок сейчас,

Наяву, на воле, на дне…

 

Не смущай нас, как Лев Толстой,

Мы, как опыты на живом…

Ты постой на своём, постой

Боевом посту, боевом…

 

Недовзорванные мосты…

Непрощённая боль утрат…

 

Вместо совести глупый стыд:

Вместо совести – стыд и срам.

 

Уходи совсем, Фантомас,

Без тебя невесело нам.

От страданья народных масс

Мы столетья сходим с ума.

 

Или мало своих забот?..

Дни легки, как сны на снегу…

Исторических груз щедрот,

Риторических бред фигур…

 

Ах, страна ты наша, страна…

Фантомаски родных границ…

А внутри у тебя зима

С замерзаньем в полёте птиц…

 

С философией об ином

В разговении нефтяном…

 

Дни – краснее, чем кирпичи.

Жизнь проста – другой не ищи…

То мы дурнями на печи,

То мы отроками в пещи…

 

* * *

 

Хорошие дни. Относительный мир.

Никто нас не ищет, никто нам не мил.

 

Живем в просторечье, в обиде, в дыму,

Как будто совсем не нужны никому.

 

Но время настанет, придут и найдут,

Подымут, разбудят и в гроб покладут.

 

Цветы к памятнику Циолковскому

 

1

Родная природа…

Но даже на лоне природы

Поём, как попало, природу свою поломав.

Мы все из народа, приёмные дети свободы,

Живём среди клумб и внимательно сходим с ума.

 

Калужские сосны о чём-то утраченном плачут.

А, может быть, стонут от страха грядущих метелей…

Анютины глазки похожи на мелких собачек.

Большие тюльпаны устали.

Увяли. Осыпались и облетели.

 

2

Откровенный, как пасть кашалота,

Обозначился лес на пути…

Неужели так близко к болоту

Можно так беззаветно цвести?

 

Над деревьями ливень и ветер.

Не забытые в общей беде,

Незабудки, как малые дети,

Ближе всех и к земле, и к воде.

 

* * *

 

Школы, дворы…  Все навзрыд одинаково…

Или ценить не умеем имеемого…

Сколько неправильно прожито всякого,

Непоправимо, преступно, рассеянно.

 

Сладкое время сплошной приблизительности,

Дух противления: горького хочется…

 

Бедные радости школьной учительницы

И неделимая наша песочница…

 

Тощие девочки с модными чёлками

Водятся с нами, нахальными типами…

 

Неосторожность свиданий под ёлками

После дурацких прогулок под липами…

 

Дальше – как раньше – как в Африку ехали:

Пропуск уроков по неуважительным…

С трубами, с финками или с кастетами…

Всё одинаково, всё приблизительно.

 

Сосны, рябины и окна с закатами…

Школьники вспомнят про дни благодатные

Перед районными военкоматами:

Кто-то в десантные, кто-то в стройбатные…

 

Непобедимые девы-воительницы

Тоже взгрустнули: когда ещё встретимся…

Бурная молодость школьной учительницы

В грустных и нежных глазах её светится.

 

* * *

 

Шум вранья о воле и свободе

Иногда стихает на восходе,

И тогда бывает всё в природе

Тихо, как до нашего прихода.

 

* * *

 

Я уеду, уйду, отвалю...

Мы живём, словно катимся с горки...

 

Я пословицы наши люблю

И простые люблю поговорки.

 

Ночь трудна, как багажная кладь:

Неприлично родная картинка...

 

Вор у вора дубинку не крадь –

Не нужна тебе эта дубинка.

 

Верен будь своему багажу,

Тяжела будет ноша иная...

Я в беспечности жизнь провожу

И пространство вокруг заклинаю:

 

Я стою на несчастном посту,

Где перрон леденеет пустой...

 

Я простой. Я травой прорасту.

Прорасту, если буду простой.

 

 

* * *

 

Явь проста, как топор лесоруба,

Просто так, без литавров и труб

Сто солдат маршируют у клуба

Над цветами и зеленью клумб.

 

Сон насущен: короткое лето,

Там цветы не на клумбах цветут,

Снятся женщины, солнцем согреты,

Вспоминают, и любят, и ждут.

 

Всё прощают и всё обещают,

Всех дождаться, понять и простить...

Это их сто солдат защищают

И не могут никак защитить.