Ирина
Ремизова

ботаническое

сгоришь – и не преминут заменить пустую лампу в параллельной схеме. ослабевая, волокнится нить, но всё ещё удерживает время, разбухшее огромное зерно – от бесконечной, но колючей ости кусками отделяется оно, как мякоть переспелая от кости. наполовину житница пуста – но, бестелесным сеяна народом, не собрана ещё пшеница та, что сварят мне – с орехами и мёдом. не рухнет небо – приплетётся вниз неторопливым пасмурным пешочком, но я опять рассаживаю жизнь по торфяным и глиняным горшочкам. проснётся семя, вздрогнет черенок, прокатится сиреневое пламя, и сломанный древесный позвонок навстречу солнцу выстрелит волчками, и для того, в ком столько темноты, ни выхода не знавшей, ни ответа, затеплятся пунцовые цветы – неважно наяву какого цвета.

йольское

украденное время под уздцы ведут куда-то – знамо, на ночлег. орехи, шишки, звёзды, бубенцы смиренно спят, завёрнутые в снег. в сугробы, как в игольное ушко, дорога вдета – и кому из нас не кажется, что дом недалеко и есть куда вернуться хоть сейчас? гуляет ветер со смычком окрест – по случаю скрипач и шерстобит. идёт охота к перемене мест по следу – и в олений рог трубит. над пеленой, сокрывшей неуют, шарами новогодними висят лиловый свет, которым нас убьют, и золотой, которым воскресят.

лоскутное

фильдеперсовая знать фильдекосовая свита… каждый суслик хочет знать, где ползёт удав несытый и бесхозный агроном хвалит сонное болото, воздух пробуя веслом по дороге на охоту. с одуванчиков руно состригали пуд за пудом – вышло тонким полотно, да не рвётся почему-то: чтобы равной шёлку стать, грубой пряже простолицей едкий натр пришлось впитать да горелкой опалиться. тряпкой смахивали дни с витража желанной воли, шили крылья – а они оказались парасолью. натыкались на стекло, но печалились не слишком, и размашистое зло становилось жалким злишком. чтобы не пытать судьбу ни деянием, ни словом, время спрятали в гробу стоеросовом дубовом, но по-над земной тюрьмой, караульного навроде, медный маятник немой сам собой по небу ходит.

острое

однажды сквозь небесные мосты прозрачные – увидишь с высоты свой город, оставляемый без боя: там нитями дороги и реки окрестных дач цветные лоскутки сметали наспех в полотно рябое. там скоро будет вечер – без примет. из-за заборов чуть заметный свет – окно с окном – устроит переглядки, задышит маттиолой темнота и в сонном муркотании кота услышится родное: всё в порядке, – уже не слухом, чем-то изнутри, – так близко, хоть возьми да отвори и выйди к тёплым ним – да вот досада: уже и обернуться тяжело – дорогу застит острое крыло, но ты смотри – покуда хватит взгляда.

Жуковский

когда не воин ты, а посылают в бой – и неподъёмен лук, и ни стрелы в колчане – махнёшь рукой: пусть всё идёт само собой по древнему, как мир, закону умолчаний. всё выберет себя и сбудется само, и станет жизнь простой, но будто посторонней. пока внутри горит последнее письмо – светлы твои глаза, теплы твои ладони, пока не ясно, что Париж не стоил месс, что в пепле, где судьба покоится иная, лежат алмаз – не бриллиант, а стеклорез – да вечная игла кощеева стальная. кому-то приговор – сума или тюрьма, кому-то на войну, а нежным и бескостным всё лето повторять: «скорее бы зима», – надеясь микрокосм приблизить к макрокосму, покорно выносить, что не перешибёшь ни плетью, ни слезой, – почти по-стариковски, но, зная, что никто не отзовётся, всё ж как часовой, твердить заветное: «Жуковский!»

вербное

мне кажется, я стала выше за этот месяц или два. дожди перестилали крышу, спустя льняные рукава, и строем – под бурлачьи песни и водяные молотки – на воздух, тронутый болезнью, из ниоткуда шли ростки. им долго не хватало света – побеги хрупки и бледны, но в них живут Господне лето и радость вербная весны. они нескладны и нелепы, и подрастают вразнобой, но, уходя в родное небо, меня уводят за собой.

кройка и шитьё

подол портниха обвешит и выпустит запас – мой белый город перешит как платье, много раз, надставлен вдоль и поперёк и перелатан весь: там – свежей ковки водосток, стеклянный замок – здесь. (…там голубятня и кино, и бальзамин в окне…) не по плечу уже давно мой бедный город мне. что за беда – наряд сменить, уже не свой – отдать? да только на живую нить сметали нас, видать. за ветошью и мишурой – чуть по-иному глянь – вдруг проступают строгий крой и вековая ткань, и нераспоротая гладь – до малого стежка… да жаль – ни пуговки ни взять с собой, ни лоскутка.

ковчежное

скоро пора предъявлять подорожную – встретит псоглавая стража ковчежная. если загадывать – то невозможное. если отваживать – то неизбежное. крадом подкатится под ноги, подлая, и опрокинет змея-гололедица. над головой, словно силы бесплотные, зимние звёзды пронзительно светятся, будто бы путы созвездий разорваны: нет Ориона, Тельца и Возничего. как ни настраивай трубы подзорные – небо растёт и меняет обличие, будто уже на исходе бескормица и на пороге цветение вешнее. ладилось долго, да быстро исполнится – куль завязали, да брюхо прорешливо. как по морям-по волнам не трепало бы дом с затворёнными наглухо ставнями, каждую ночь на смолёную палубу звери выходят – и машут оставленным.

Немезида

в бессолнечном начале ноября я обрезаю розы – может, зря. земля накрыта лиственным брезентом, секатор клювом щёлкает – никшни! но зелены бутоны – вдруг они продержатся до самого адвента? под окнами на грушевом альте всю ночь играл норд-вест, и только те, с кем попрощались – но не на вокзале – под утро приходили чередом, в глаза глядели, звали в новый дом, а как добраться, так и не сказали. ну что же, люди водятся и здесь: кому-то хлеб насущный даден днесь, иному – мёд пустынный да акриды… так, состригая мёртвые цветы с куста живого: «Мнемозина, ты?» – вдруг спросишь, и услышишь: «Немезида».

Ладонка

Звери непраздны, недолги и хороши – злом и добром не отравленный перегной. Глину согрели в ладонях, шепнув: дыши, четвероногим не будет земли иной. Но иногда, поперёк вековой судьбы, что-то случается – ведомо, не одну душу звериную подняли на дыбы, ростом переназвали хребта длину и повелели распяленной ввысь – иди, прямохождения одолевая боль... Словно зашили мешочек тугой в груди – смолка, боярышник, ладанник, гоноболь... Так вот и ходится – странно и вопреки, шествуя над травой, а не в ней ползя. Медленны лапы, обутые в башмаки, на четвереньках привычнее – да нельзя. Люди, не знающие: иногда живой – лишь на отмеренный срок, а не на века, – не понимают молчание или вой из-за пределов привычного языка и попрекают: натешился, а теперь в лес убирайся – и там на луну ори... Только кровит она, если ты снова зверь – ладонка человеческая внутри.

Снежный шар

Бывает, как заснёшь накоротке, увидишь лавку в дальнем городке. Игрушки расписные на витрине, недолгие, как подобает глине: избушка, белка, обезьянка, ёж, щелкунчик, что на Фридриха похож, и шут в заплатах итальянской штопки, – ютятся в многокомнатной коробке. Разглядываешь зайцев и слоних в нарядных незатейливых узорах, и кажется, что всё начнётся с них – всё сбудется нечаянно и скоро: рождественская ель, и светлый дом, от мира заслонённый снегопадом, и мурчаливый кот, и спящий рядом теплолюбивый пёс, и на потом отложено не будет ничего… И ты проснёшься. Будет Рождество. Ты в снежный шар посмотришь, не мигая: там дом другой и женщина другая, и пёс другой, и вовсе нет кота, по ели – от подставки до верхушки – гуляют незнакомые игрушки, и за окном – иная высота… И тихо по протоптанной воде уйдёшь за снег – единственный везде.

межсезонное

по одиночке и по две (а там, где двое – там и третий) фиалки в летошней траве, как потерявшиеся дети, неловко прячутся – одни в январском межсезонье странном, где малосолнечные дни набиты войлоком тумана и, монохрому вопреки, среди шипов и веток лысых горят призывно огоньки пунцовых бусин барбариса. должно быть, взятое взаймы – оттуда грош, отсюда малость – но в доме нынешней зимы не по-толстовски всё смешалось: толчёный лёд, синичий звон, листвы полуистлевшей трепет… как будто кто-то из времён минувших – будущие лепит.