Ирина
Хролова

Из поэмы «Зеркало»

…и ворон, сидя на дубу, Прочь гонит воющую осень, И к клюву медному трубу Иерихонскую подносит, И так уверенно на ней Выводит скверные рулады О серой скуке зимних дней, Грозящей братии крылатой, И так труба ему впилась В клюв, Так ревёт её утроба, Что осень ищет, ищет крова, Смиряя свой осипший бас.

* * *

Плоды созрели по садам. И наступило время сбора. Ты проводи меня, Адам, К той яблоне, Что у забора. Вот фартук, ярок и цветаст. Я повяжу его на платье. А яблок, что она отдаст, Нам до весны с тобою хватит. Варенье сварим, пастилу Такую – все соседки ахнут!.. И две простынки постелю... И яблоком они пропахнут...

* * *

Он свистнет. Выйдешь оробелая. Сойдёшь с крыльца в кромешный дождь И неуклюжей каравеллою Ему навстречу поплывёшь. По лужам стынущим, по стонущим Мосткам, желающим вернуть Тебя назад, – чтоб руку помощи Он был не в силах протянуть. А он стоит себе посвистывая. Весь мокрый с головы до ног. И ты плывёшь к нему, как к пристани, Как парус, развернув платок. А дождь ревнует, злится, бесится, И хлещет, словно из ведра, И чушь несёт, и околесицу Плетёт до самого утра.

* * *

Ты отцовскую шапку наденешь, Я у матери шаль украду. Два смешных и наивных младенца, В «папы-мамы» играем в саду. Я сварю тебе щи из крапивы, Буду щепкою пену снимать. Ты присядешь и спросишь: «А пива К этим щам полагается, мать?» Если б знали, что доля другая Уготована нам на Руси… Хочешь, снова, как в детстве, сыграем? Ну, присядь! Ну, про пиво спроси!

* * *

Была неверною – любил. А полюбила – взял да бросил! Скажи, какого цвета осень? – Ржавей, чем изгородь могил. Какое слово: посторонний! Ограбил, всё – душа пуста… Скажи, а как теперь хоронят? Под музыку и без креста… Нет, нет, мы клятвы не давали, Какие б нас спасли слова?!. Скажи, а я ещё жива ли? – Живи. Живи, пока жива.

* * *

Всё дано мне: сияние глаз, Руки тонкие, белая кожа… Но зачем я на свет родилась, Целый свет мне ответить не сможет. И ответить не хватит ума Ни философу и ни поэту… Я отвечу на это сама. После смерти отвечу на это.

* * *

Ноет шарманка, слезу вышибая, В солнечной летней аллее… Я неживая уже, неживая, Что же меня ты жалеешь… Только на юге такое бывает – Зелень в сияющих пятнах… Я неживая уже, неживая, Разве тебе непонятно… Солнце, кипящую зелень сжигая, Мелко дробиться о крыши… Я неживая уже, неживая, Даже тебя я не слышу. Тихо живу. Ничего не желаю. Зелень увядшую глажу. Тихая… словно вообще неживая. Словно не жившая даже.

* * *

Что рождественские морозы, Что январь, огневой и страшный, – Я люблю тебя… без угрозы, Без надсады своей вчерашней. Тихо-тихо и жутко-жутко… Так, как будто нет между нами Ни малейшего промежутка, Чтобы вклинилась боль иная. Тихо-тихо и жутко-жутко… Как за миг перед самой смертью, В миг, где нет уже промежутка Между плачем и тихим смехом.

* * *

Я не знаю, зачем и куда Я потратила лучшие годы… У меня остаётся беда Как единственный символ свободы. Что же, милая, что ж, я не прочь. Я тебя называю судьбою. Не единую славную ночь Проводили мы вместе с тобою. Что любовники! – мало ли их. Но коль скоро судьбой ты назвалась. Мы по-честному: всё на двоих – Поделили, что нам доставалось: Что дарили, швыряли и что Сами брали с ухваткою лисьей: Жалость, нежность, осенние листья И записки в карманах пальто.

* * *

И за ночи бессонные В койке белой, как агнец, Отсыпаюсь бессовестно, Позабыв про диагноз. Врач смотрел меня голую, Щупал, спрашивал, слушал… Димедрольную голову Я клоню на подушку. Не отвыкнуть, наверное, Мне от вредных привычек… Я смотрю недоверчиво На врачей и сестричек. И губами усталыми, Спотыкаясь на слове, Я шепчу: «Это самое… Я помру… но во Пскове…»

* * *

Как мы все одиноки – вдвоём ли, втроём, Если даже смеёмся и песни поём, Если искренне любим друг друга, Как мы все одиноки и как мы нежны, Как мы все никому никогда не нужны – До гнетущего сердце испуга. Если истине этой в глаза посмотреть, Нам останется выход единственный – в смерть. Но и смерти унять не под силу Всю гордыню бессмертной и жалкой души, Потому что – любые слова хороши, Ведь она – никаких не просила.

* * *

Над пустой суетою вокзальной, Над бессонной тоской до утра Бьются долгие, словно сказанья, Ослепительные прожектора. И, отчаянна и нерушима, Над прожектором слепнет звезда… Для чего вызревает крушина И летят под откос поезда?! И прожекторный жёлтый потрогав Луч, внезапно и горько пойму: Этот луч провожает в дорогу, Чтобы встретить у входа во тьму.

* * *

У прощания – волчий оскал. Так всегда при разлуке бывает, Даже если потом забывают. Только ты – не такого искал. Будет женщина рвать и метать. Будет нервы и душу мотать. Потому что терять не умеет, Даже если совсем не имеет. Даже та, что сумеет простить И на волю тебя отпустить, Будет выть по ночам, потому Что уже не нужна никому. Только ты не такого искал. От любви не хотел ничего. Потому-то и волчий оскал У святого добра твоего.

* * *

В стареньком заброшенном сарае, Предназначенном на слом, Плачет ангел, изгнанный из рая, Утираясь продранным крылом. Рядышком – фарфоровая свинка, Чуточку похожая на сфинкса, С неширокой прорезью в спине: Чтоб могла монетками звенеть. В светлых волосах его опилки И сеннáя колкая труха... У него в фарфоровой копилке Было три весёлые греха: Первый грех – на круглые конфетки. Грех второй – на жаворонка в клетке. А последний, звонкий, как пятак, – Просто так потратить, просто так.