Ирина Аргутина

Ирина Аргутина

1. Из Предисловия к 
     путеводителю 
  
Вновь охота к перемене мест, 
            изредка слагаемых, торопит 
                        выложить монету 
     за просмотр. 
            В просвещённой глянцевой 
     Европе 
                        утоли, 
     реликтовый осётр, 
острый пресноводный интерес. 
  
Предъяви воздушный проездной – 
унесёт дюралевая птица. 
            Разум отдохнёт, а сердце 
     стерпит, 
оставляя родину коптиться: 
            под крылом на скулах 
     лесостепи 
сотни слёз горчат голубизной. 
  
Не прощайся, боже упаси! 
            Норовит вернуться ли, 
     остаться 
                        то, что не 
     взрывается при пуске. 
            Что ни пишут на стене 
     поганцы, 
                        всё одно 
     читается по–русски: 
«Мене, мене, текел, упарсин». 
  
Почернев от юмора, лети 
на недельку-две в края другие, 
            где жива история, – коль 
     скоро 
ты успел понять, что ностальгия 
            есть тоска по родине, 
     которой 
не было. Вот, разве что, в груди. 
  
2. Варшава в слезах 
  
          (Хмурый златоусый белорус 
          паспорта просверливает 
     глазом. 
          Через полчаса другой такой 
     же, 
          но шутник, выходит – выше 
     классом, 
          дозволяет оказаться в Польше: 
          пропустите нас в Евросоюз!) 
            
И открылась польская страна: 
            вдоль дорог – соблазны алых 
     яблок, 
                        во дворах – 
     парад альпийских горок 
            сквозь туман стекла в 
     печальных каплях. 
                        Плач небес 
     окутывает в морок – 
Брест, Варшава – или Кострома? 
  
Нет, Варшава. Сделано на бис 
феникса гнездо на пепелище. 
            Возопил орган Святого Яна: 
– О душа, да где ж тебя отыщешь 
            в дождь? – А над кастрюлей 
     Барбакана 
белый пар, как облако, повис. 
  
Слёзы у Сиренки на лице: 
что ей меч, изношенный и ржавый, – 
            горькое сиротство пуще 
     плена. 
Бьются капли. Бьётся у Варшавы 
            сердце бесприютного Шопена 
     – 
больно бьётся в каменном ларце… 
  
3. Попадание в Вену 
  
Дождь пробрал до Вены, и она 
            встретила Дунаем цвета 
     хаки, 
                        штраусовых тайн 
     не раскрывая. 
От соблазна вторгнуться, как хакер, 
            удержала вера, что кривая 
вывезет: погода, не война. 
  
Вывезла! Развеялось – и тут 
            всадники, герои и гераклы, 
                        стражники из 
     мрамора и меди 
            разглядели пришлого: не 
     враг ли? 
                        Пришлый, 
     избегайте междометий: 
Хофбурги империям идут. 
  
Но державой правит – две в одной – 
           мать Мария с матерью 
     Терезой, 
                       царствуя над 
     пешим и над конным, 
           что, не проявляя интереса 
                       к женщине, 
     заявленной в иконы, 
мчится на лошадке заводной. 
  
Лишь один не правит, а парит – 
            белый – над ватагой 
     херувимов. 
                        Вышнему – ему 
     ли окликать их? 
            Слышит Моцарт звук 
     неуловимый. 
                        Моцарта съедают 
     в шоколаде, 
пьют в ликёре. Моцарт не корит. 
  
4. Прага. Свечение 
  
Солнце позабытое, ты здесь, 
            жемчуг в тёмных створках 
     перламутра, 
                        Прага! Ты щеки 
     моей коснулась – 
            и дремучей памяти, как 
     будто 
                        здесь прошла 
     утерянная юность – 
в тысяча шестьсот каком – бог весть. 
  
Здесь, в часах на ратуше пройдя 
            круг, превозмогая стыд, 
     испуг ли, 
                        на секунду 
     выглянут в окошко 
            детские раскрашенные куклы 
                        дюжины 
     апостолов, истошно 
завопит петух, и ты – дитя… 
  
Здесь еловой шишкой – великан, 
            весь резьбой и золотом 
     увитый, 
                        упоён мерцанием 
     сокровищ 
            семь столетий. От святого 
     Вита 
                        чары и 
     достоинство (всего лишь?) 
достаются людям и векам. 
  
Что – безумный Кафка на плечах 
            полого костюма: нервный 
     мальчик 
                        шею невидимки 
     оседлал и 
            едет, словно тоже из 
     Ламанчи. 
                        Проплывают 
     лебеди на Влтаве – 
и сверкают в солнечных лучах. 
  
5. Париж 
  
Mon Paris, налей-не пожалей 
            свой пьянящий пунш (я знаю 
     меру) – 
                        черпаком 
     клишированной башни! 
            Я летела к ней по Трокадеро 
                        в серебре, 
     искрящемся и влажном, 
в изумрудье стриженых аллей. 
  
А она звала: сюда, сюда, – 
серо-кружевная, как испанка, 
            в облаке молвы или 
     насмешки. 
            Я сдалась. Я выбралась из 
     танка – 
                        и взлетела, и в 
     постыдной спешке 
ошалела, сбросила года… 
  
Праздничный, отбившийся от рук, 
             жил Париж у ног своей 
     красотки 
             в блеске бриллиантовой 
     метели, – 
и лежал ковром, искусно соткан, 
            серебром расшит и 
     канителью, 
Марсовый – инопланетный – круг. 
  
Сумрачный обрубок, Нотр-Дам, 
выпустил из каменного улья 
                        в синий воздух 
     каменную стаю – 
            ринулись химеры и горгульи, 
                        воздух 
     перепонками листая, 
в рейсы по окрестным городам. 
  
И зажёгся золотой каркас 
            Эйфеля бессмертной Галатеи 
                        голубым огнём 
     Святого Эльма, 
            новогодней ёлкой в темноте 
     – и 
                        слепоты 
     растерянные бельма 
засияли радужками глаз. 
  
6. Амстердам, Брюссель и – 
     домой… 
  
Город, в малахитовый газон 
            засадивший мелких 
     динозавров, 
                         увенчал худую 
     колоннаду 
            надписью латинской, но 
     внезапно 
                         
     понятой – и словаря не 
     надо: 
«Человек разумный, не резон 
  
писать против ветра». 
     Амстердам 
            позволяет многое – 
     разумным. 
                         А минувшим 
     вечером в Брюсселе 
            рядом с шоколадным 
     магазином 
                         чадо, 
     неразумное доселе, 
делало сие назло ветрам. 

     .................................................................................... 
  
Ох, свобода, мне уже пора: 
            голова отравлена потерей 
                        страха и 
     иллюзий, только фетром 
            мысли не прикроешь в наготе 
     их, 
                        и, куда ни 
     стань, – всё против ветра 
на родных истёршихся горах. 
  
Привыкаешь на семи ветрах 
           собирать горчичный мёд 
     горчащий – 
                       и своим 
     гордиться ветродуйством, 
           сеявшим разумное не чаще, 
                       чем его же 
     выдиравшим в буйстве, 
в промежутках отрясая прах. 
  
…Обретает почву самолёт. 
           Чем встречает родина – не 
     тем ли, 
                       что настал 
     период полураспада? 
           Здесь уже ложится лист на 
     землю. 
                       Здесь, в земле, 
     – сокровища и клады. 
Здесь и сердце мается моё.


Популярные стихи

Николай Доризо
Николай Доризо «Прошу, как высшее из благ...»
Василий Фёдоров
Василий Фёдоров «По главной сути»
Юрий Воронов
Юрий Воронов «В школе»
Анатолий Найман
Анатолий Найман «Я знал четырёх поэтов»
Мариэтта Шагинян
Мариэтта Шагинян «Полнолуние»