Ирина Аргутина

Ирина Аргутина

Мою мать привезли из роддома – уже со 
     мной – 
в эти тридцать квадратов. И если мой 
     путь земной 
начинался от этой печки / от этих стен, 
то однажды бы здесь улечься в свою 
     постель – 
скрыта дата: и рановато, и не резон, 
но когда-то – здесь и увидеть последний 
     сон. 
  
Что за прихоть! Это чёртова конура 
в три окна – на рукотворный пустырь 
     двора, 
но сюда ещё приходит, как в дом кино, 
дым отечества – бесплотный онкобольной. 
Он включает свой стрекочущий аппарат – 
как встречает годовщины больших утрат. 
  
И встаёт на том же месте – в другой 
     стране, 
помертвевшей грузом «двести» не на 
     войне, 
в старом доме (ненавижу! благодарю!) – 
всё, что помню… ближе… ближе… 
Я – говорю. 
  
* * * * * * * 
  
Шили шёлк и вельвет, 
                                   и 
     чтоб кокетка отрезная. 
На окне – по два горшка с фиалками и 
     розами, 
два – ещё чёрти-с-чем, 
                        и названия не 
     знали, 
да  тем  более,  оно такое низкорослое. 
  
За окном – сизый дом 
                                   
     сквозь чёрное и кружевное, 
белый снег, серый свет, и так полгода 
     минимум. 
Умер дед, вырос внук, 
                                   
     стала девочка женою – 
ей бы лишь бы июль, зелёное да синее. 
  
Старомодный диван 
                                   
     запомнил маленькой хозяйку, 
но машинка зато – новая и швейная. 
Строчка влево, зигзаг… 
                                   А 
     ну-ка, Муська, вылезай-ка 
и катушку не смей гонять… без 
     разрешения! 
  
Чёрти-что подросло, 
                                   
     листья с детскую ладошку, 
а ладони уже с мужским рукопожатием. 
В доме тихо. Вдова гладит дымчатую 
     кошку. 
А июль улетел, ничем не удержать его… 
  
На стекле кружева, 
                        а в квартире – 
     двадцать восемь, 
и цветы на окне, и машинки лёгкий 
     клёкот, 
и   о   ветхом   жилье 
                                   
     где-то ставятся вопросы. 
Шей себе да пори, 
                             Пенелопа… 
  
* * * * * * * 
  
Оказалось, что жизнь – это очень 
     короткое замыкание 
в контуре, где с годами меняются лишь 
     нагрузки. 
Первое солнце младенчества, лёгкое 
     заикание: 
«Ма-ма-ма, па-па-па», – и уже говоришь 
     по-русски. 
  
Первая мысль о смерти, в четыре 
     пронзившая током,      
первый осознанный мрак, заставивший 
     сердце сжиматься… 
За второй, настоящий, однажды влетит 
     жестоко 
от критикессы, не отличающей 
     искренности от жеманства. 
  
Но в детстве всё было правдой. Была 
     красавица-мама 
не потому, что маме положено быть 
     богиней: 
факт подтверждали молча и фото, и 
     амальгама, 
и вслух говорилось не только папой, но 
     и другими. 
  
Отец был сильным и смелым тоже не 
     понарошку: 
с таким не страшны собаки и летом в 
     деревне кони, 
а в доме редкий гость не примерил его 
     фуражку, 
и четыре звезды сияли на каждом его 
     погоне. 
  
Мы гуляли среди тополей, подметавших 
     небо. 
А поскольку всё это правда, на веру – и 
     остальное: 
Читали хорошие книги. Шутили не на 
     потребу. 
Мать лечила, отец служил. Гордились 
     своей страною – 
  
в  ней правдой была победа, литьё 
     чугуна и стали, 
и то, как влетели в космос, – на воле и 
     честном слове, 
и слёзы в глазах Родниной, стоящей на 
     пьедестале, 
и шорох запретных мыслей: их, вроде бы, 
     не допускали, 
но они шебуршали в кухне, расползались 
     – всех не изловишь. 
  
Не сказать, что течение тока было 
     бесперебойно гладким, 
как пожеланья успехов в учёбе, работе и 
     личной жизни: 
бывало, замкнёт – искрило, а там, где 
     прожгло, – заплатки. 
И все ходили в заплатках: поставил – и 
     не тужи с ней. 
  
…Утро. Стою у зеркала. Глаза тяжелеют 
     веками, 
пыльными бурями, сомнениями, годами, 
     веками 
     ли. 
Кем же нас сделало – каликами или 
     калеками – 
то, предпоследнее, короткое замыкание? 
  
Выгорело. Развеялось. Открылись 
     просторы? Бездны ли? 
Изменились цвета, имена, глаголы, но 
     память – светлая. 
Привыкаю к сумраку: в нём не видно, что 
     зеркало треснуло. 
Темнота по глазам норовит полоснуть – 
     как лезвием. 
Зажигаю лампу. Искрит. Каждый раз, до 
     патрона последнего… 
  
* * * * * * * 
  
…до прерывания процесса, 
до злого ветра в изголовье, 
не торопясь, не торопя, – 
с улыбкой лёгкой: Ave, Caesar, 
живущая на честном слове 
приветствует тебя…


Популярные стихи

Эдуард Асадов
Эдуард Асадов «Улетают птицы»
Иосиф Бродский
Иосиф Бродский «С натуры»
Белла Ахмадулина
Белла Ахмадулина «Я думала, что ты мой враг...»
Марина Цветаева
Марина Цветаева «О слезы на глазах!»