Иосиф Бродский

Иосиф Бродский

М. Б. 
  
I 
  
Наподобье стакана, 
оставившего печать 
на скатерти океана, 
которого не перекричать, 
светило ушло в другое 
полушарие, где 
оставляют в покое 
только рыбу в воде. 
  
II 
  
Вечером, дорогая, 
здесь тепло. Тишина 
молчанием попугая 
буквально завершена. 
Луна в кусты чистотела 
льет свое молоко: 
неприкосновенность тела, 
зашедшая далеко. 
  
III 
  
Дорогая, что толку 
пререкаться, вникать 
в случившееся. Иголку 
больше не отыскать 
в человеческом сене. 
Впору вскочить, разя 
тень; либо – вместе со всеми 
передвигать ферзя. 
  
IV 
  
Все, что мы звали личным, 
что копили, греша, 
время, считая лишним, 
как прибой с голыша, 
стачивает – то лаской, 
то посредством резца – 
чтобы кончить цикладской 
вещью без черт лица. 
  
V 
  
Ах, чем меньше поверхность, 
тем надежда скромней 
на безупречную верность 
по отношению к ней. 
Может, вообще пропажа 
тела из виду есть 
со стороны пейзажа 
дальнозоркости месть. 
  
VI 
  
Только пространство ко’рысть 
в тычущем вдаль персте 
может найти. И скорость 
света есть в пустоте. 
Так и портится зренье: 
чем ты дальше проник; 
больше, чем от старенья 
или чтения книг. 
  
VII 
  
Так же действует плотность 
тьмы. Ибо в смысле тьмы 
у вертикали плоскость 
сильно берет взаймы. 
Человек – только автор 
сжатого кулака, 
как сказал авиатор, 
уходя в облака. 
  
VIII 
  
Чем безнадежней, тем как-то 
проще. Уже не ждешь 
занавеса, антракта, 
как пылкая молодежь. 
Свет на сцене, в кулисах 
меркнет. Выходишь прочь 
в рукоплесканье листьев, 
в американскую ночь. 
  
IX 
  
Жизнь есть товар на вынос: 
торса, пениса, лба. 
И географии примесь 
к времени есть судьба. 
Нехотя, из-под палки 
признаешь эту власть, 
подчиняешься Парке, 
обожающей прясть. 
  
X 
  
Жухлая незабудка 
мозга кривит мой рот. 
Как тридцать третья буква, 
я пячусь всю жизнь вперед. 
Знаешь, все, кто далече, 
по ком голосит тоска – 
жертвы законов речи, 
запятых языка. 
  
XI 
  
Дорогая, несчастных 
нет! нет мертвых, живых. 
Все – только пир согласных 
на их ножках кривых. 
Видно, сильно превысил 
свою роль свинопас, 
чей нетронутый бисер 
переживет всех нас. 
  
XII 
  
Право, чем гуще россыпь 
черного на листе, 
тем безразличней особь 
к прошлому, к пустоте 
в будущем. Их соседство, 
мало проча добра, 
лишь ускоряет бегство 
по бумаге пера. 
  
XIII 
  
Ты не услышишь ответа, 
если спросишь «куда», 
так как стороны света 
сводятся к царству льда. 
У языка есть полюс, 
север, где снег сквозит 
сквозь Эльзевир; где голос 
флага не водрузит. 
  
XIV 
  
Бедность сих строк – от жажды 
что-то спрятать, сберечь; 
обернуться. Но дважды 
в ту же постель не лечь. 
Даже если прислуга 
там не сменит белье. 
Здесь – не Сатурн, и с круга 
не соскочить в нее. 
  
XV 
  
С той дурной карусели, 
что воспел Гесиод, 
сходят не там, где сели, 
но где ночь застает. 
Сколько глаза ни колешь 
тьмой – расчетом благим 
повторимо всего лишь 
слово: словом другим. 
  
XVI 
  
Так барашка на вертел 
нижут, разводят жар. 
Я, как мог, обессмертил 
то, что не удержал. 
Ты, как могла, простила 
все, что я натворил. 
В общем, песня сатира 
вторит шелесту крыл. 
  
XVII 
  
Дорогая, мы квиты. 
Больше: друг к другу мы 
точно оспа привиты 
среди общей чумы. 
Лишь объекту злоречья 
вместе с шансом в пятно 
уменьшаться, предплечье 
в утешенье дано. 
  
XVIII 
  
Ах, за щедрость пророчеств – 
дней грядущих шантаж – 
как за бич наших отчеств, 
память, много не дашь. 
Им присуща, как аист 
свертку, приторность кривд. 
Но мы живы, покамест 
есть прощенье и шрифт. 
  
XIX 
  
Эти вещи сольются 
в свое время в глазу 
у воззрившихся с блюдца 
на пестроту внизу. 
Полагаю, и вправду 
хорошо, что мы врозь – 
чтобы взгляд астронавту 
напрягать не пришлось. 
  
XX 
  
Вынь, дружок, из кивота 
лик Пречистой Жены. 
Вставь семейное фото – 
вид планеты с луны. 
Снять нас вместе мордатый 
не сподобился друг, 
проморгал соглядатай; 
в общем, всем недосуг. 
  
XXI 
  
Неуместней, чем ящер 
в филармонии, вид 
нас вдвоем в настоящем. 
Тем верней удивит 
обитателей завтра 
разведенная смесь 
сильных чувств динозавра 
и кириллицы смесь. 
  
XXII1 
  
Все кончается скукой, 
а не горечью. Но 
это новой наукой 
плохо освещено. 
Знавший истину стоик – 
стоик только на треть. 
Пыль садится на столик, 
и ее не стереть. 
  
XXII 
  
Эти строчки по сути 
болтовня старика. 
В нашем возрасте судьи 
удлиняют срока. 
Иванову. Петрову. 
Своей хрупкой кости. 
Но свободному слову 
не с кем счеты свести. 
  
XXIII 
  
Так мы лампочку тушим, 
чтоб сшибить табурет. 
Разговор о грядущем – 
тот же старческий бред. 
Лучше все, дорогая, 
доводить до конца, 
темноте помогая 
мускулами лица. 
  
XXIV 
  
Вот конец перспективы 
нашей. Жаль, не длинней. 
Дальше – дивные дивы 
времени, лишних дней, 
скачек к финишу в шорах 
городов, и т. п.; 
лишних слов, из которых 
ни одно о тебе. 
  
XXV 
  
Около океана, 
летней ночью. Жара 
как чужая рука на 
темени. Кожура, 
снятая с апельсина, 
жухнет. И свой обряд, 
как жрецы Элевсина, 
мухи над ней творят. 
  
XXVI 
  
Облокотясь на локоть, 
я слушаю шорох лип. 
Это хуже, чем грохот 
и знаменитый всхлип. 
Это хуже, чем детям 
сделанное «бо-бо». 
Потому что за этим 
не следует ничего. 
  
          1978 
  
* Датировано по переводу в PS. 
  
1 Эта строфа отсутствует в СИБ и в ЧР, 
     источник неизвестен.

Поэтическая викторина

Популярные стихи

Юрий Кузнецов
Юрий Кузнецов «Атомная сказка»
Сергей Михалков
Сергей Михалков «Подушечка»
Андрей Белый
Андрей Белый «Солнце»
Владимир Агатов
Владимир Агатов «Тёмная ночь»