Иосиф Бродский

Иосиф Бродский

I 
  
Третью неделю туман не слезает с белой 
колокольни коричневого, захолустного 
     городка, 
затерявшегося в глухонемом углу 
Северной Адриатики. Электричество 
продолжает в полдень гореть в таверне. 
Плитняк мостовой отливает желтой 
жареной рыбой. Оцепеневшие автомобили 
пропадают из виду, не заводя мотора. 
И вывеску не дочитать до конца. Уже 
не терракота и охра впитывают в себя 
сырость, но сырость впитывает охру и 
     терракоту. 
  
Тень, насыщающаяся от света, 
радуется при виде снимаемого с гвоздя 
пальто совершенно по-христиански. 
     Ставни 
широко растопырены, точно крылья 
погрузившихся с головой в чужие 
неурядицы ангелов. Там и сям 
слезающая струпьями штукатурка 
обнажает красную, воспаленную кладку, 
и третью неделю сохнущие исподники 
настолько привыкли к дневному свету 
и к своей веревке, что человек 
если выходит на улицу, то выходит 
в пиджаке на голое тело, в туфлях на 
     босу ногу. 
  
В два часа пополудни силуэт почтальона 
приобретает в подъезде резкие 
     очертанья, 
чтоб, мгновенье спустя, снова сделаться 
     силуэтом. 
Удары колокола в тумане 
повторяют эту же процедуру. 
В итоге невольно оглядываешься через 
     плечо 
самому себе вслед, как иной прохожий, 
стремясь рассмотреть получше щиколотки 
     прошелестевшей 
мимо красавицы, но – ничего не видишь, 
кроме хлопьев тумана. Безветрие, 
     тишина. 
Направленье потеряно. За поворотом 
фонари обрываются, как белое 
     многоточье, 
за которым следует только запах 
водорослей и очертанья пирса. 
Безветрие; и тишина как ржанье 
никогда не сбивающейся с пути 
чугунной кобылы Виктора-Эммануила. 
  
II 
  
Зимой обычно смеркается слишком рано; 
где-то вовне, снаружи, над головою. 
Туго спеленутые клочковатой 
марлей стрелки на городских часах 
отстают от меркнувшего вдалеке 
рассеянного дневного света. 
За сигаретами вышедший постоялец 
возвращается через десять минут к себе 
по пробуравленному в тумане 
его же туловищем туннелю. 
Ровный гул невидимого аэроплана 
напоминает жужжание пылесоса 
в дальнем конце гостиничного коридора 
и поглощает, стихая, свет. 
«Неббия"1, – произносит, зевая, диктор, 
и глаза на секунду слипаются, наподобье 
раковины, когда проплывает рыба 
(зрачок погружается ненадолго 
в свои перламутровые потемки); 
и подворотня с лампочкой выглядит, как 
     ребенок, 
поглощенный чтением под одеялом; 
одеяло все в складках, как тога 
     Евангелиста 
в нише. Настоящее, наше время 
со стуком отскакивает от бурого кирпича 
базилики, точно белый 
кожаный мяч, вколачиваемый в нее 
школьниками после школы. 
  
Щербатые, но не мыслящие себя 
в профиль, обшарпанные фасады. 
Только голые икры кривых балясин 
одушевляют наглухо запертые балконы, 
где вот уже двести лет никто 
не появляется: ни наследница, ни 
     кормилица. 
Облюбованные брачующимися и просто 
скучающими чудищами карнизы. 
Колоннада, оплывшая как стеарин. 
И слепое, агатовое великолепье 
непроницаемого стекла, 
за которым скрываются кушетка и 
     пианино: 
старые, но именно светом дня 
оберегаемые успешно тайны. 
  
В холодное время года нормальный звук 
предпочитает тепло гортани капризам 
     эха. 
Рыба безмолствует; в недрах материка 
распевает горлинка. Но ни той, ни 
     другой не слышно. 
Повисший над пресным каналом мост 
удерживает расплывчатый противоположный 
     берег 
от попытки совсем отделиться и выйти в 
     море. 
Так, дохнув на стекло, выводят инициалы 
тех, с чьим отсутствием не смириться; 
и подтек превращает заветный вензель 
в хвост морского конька. Вбирай же 
     красной 
губкою легких плотный молочный пар, 
выдыхаемый всплывшею Амфитритой 
и ее нереидами! Протяни 
руку – и кончики пальцев коснутся 
     торса, 
покрытого пузырьками 
и пахнущего, как в детстве, йодом. 
  
III 
  
Выстиранная, выглаженная простыня 
залива шуршит оборками, и бесцветный 
воздух на миг сгущается в голубя или в 
     чайку, 
но тотчас растворяется. Вытащенные из 
     воды 
лодки, баркасы, го’ндолы, 
     плоскодонки, 
как непарная обувь, разбросаны на 
     песке, 
поскрипывающим под подошвой. Помни: 
любое движенье, по сути, есть 
перенесение тяжести тела в другое 
     место. 
Помни, что прошлому не уложиться 
без остатка в памяти, что ему 
необходимо будущее. Твердо помни: 
только вода, и она одна, 
всегда и везде остается верной 
себе – нечувствительной к метаморфозам, 
     плоской, 
находящейся там, где сухой земли 
больше нет. И патетика жизни с ее 
     началом, 
серединой, редеющим календарем, концом 
и т. д. стушевывается в виду 
вечной, мелкой, бесцветной ряби. 
  
Жесткая, мертвая проволока виноградной 
лозы мелко вздрагивает от собственного 
     напряженья. 
Деревья в черном саду ничем 
не отличаются от ограды, выглядящей 
как человек, которому больше не в чем 
и – главное – некому признаваться. 
Смеркается; безветрие, тишина. 
Хруст ракушечника, шорох раздавленного 
     гнилого 
тростника. Пинаемая носком 
жестянка взлетает в воздух и пропадает 
из виду. Даже спустя минуту 
не расслышать звука ее паденья 
в мокрый песок. Ни, тем более, 
     всплеска. 
  
          1977 
  
1 Nebbia (итал.) – туман (прим. в СИБ)

Популярные стихи

Саша Чёрный
Саша Чёрный «Недоразумение»
Александр Введенский
Александр Введенский «Конь степной»
Александр Твардовский
Александр Твардовский «Про солдата-сироту»
Корней Чуковский
Корней Чуковский «Мойдодыр»
Борис Рыжий
Борис Рыжий «Стихи про любовь»