Иосиф Бродский

Иосиф Бродский

Бенедетте Кравиери 
  
I 
  
Пленное красное дерево частной квартиры 
     в Риме. 
Под потолком – пыльный хрустальный 
     остров. 
Жалюзи в час заката подобны рыбе, 
перепутавшей чешую и остов. 
Ставя босую ногу на красный мрамор, 
тело делает шаг в будущее – одеться. 
Крикни сейчас «замри» – я бы тотчас 
     замер, 
как этот город сделал от счастья в 
     детстве. 
Мир состоит из наготы и складок. 
В этих последних больше любви, чем в 
     лицах. 
Как и тенор в опере тем и сладок, 
что исчезает навек в кулисах. 
На ночь глядя, синий зрачок полощет 
свой хрусталик слезой, доводя его до 
     сверканья. 
И луна в головах, точно пустая площадь: 
без фонтана. Но из того же камня. 
  
II 
  
Месяц замерших маятников (в августе 
     расторопна 
только муха в гортани высохшего 
     графина). 
Цифры на циферблатах скрещиваются, 
     подобно 
прожекторам ПВО в поисках серафима. 
Месяц спущенных штор и зачехленных 
     стульев, 
потного двойника в зеркале над комодом, 
пчел, позабывших расположенье ульев 
и улетевших к морю покрыться медом. 
Хлопочи же, струя, над белоснежной, 
     дряблой 
мышцей, играй куделью седых подпалин. 
Для бездомного торса и праздных граблей 
ничего нет ближе, чем вид развалин. 
Да и они в ломаном «р» еврея 
узнают себя тоже; только слюнным 
     раствором 
и скрепляешь осколки, покамест Время 
варварским взглядом обводит форум. 
  
III 
  
Черепица холмов, раскаленная летним 
     полднем. 
Облака вроде ангелов – в силу летучей 
     тени. 
Так счастливый булыжник грешит с 
     голубым исподним 
длинноногой подруги. Я, певец 
     дребедени, 
лишних мыслей, ломаных линий, прячусь 
в недрах вечного города от светила, 
навязавшего цезарям их незрячесть 
(этих лучей за глаза б хватило 
на вторую вселенную). Желтая площадь; 
     одурь 
полдня. Владелец «веспы» мучает 
     передачу. 
Я, хватаясь рукою за грудь, поодаль 
считаю с прожитой жизни сдачу. 
И как книга, раскрытая сразу на всех 
     страницах, 
лавр шелестит на выжженной балюстраде. 
И Колизей – точно череп Аргуса, в чьих 
     глазницах 
облака проплывают как память о бывшем 
     стаде. 
  
IV 
  
Две молодых брюнетки в библиотеке мужа 
той из них, что прекрасней. Два молодых 
     овала 
сталкиваются над книгой в сумерках, 
     точно Муза 
объясняет Судьбе то, что надиктовала. 
Шорох старой бумаги, красного 
     крепдешина, 
воздух пропитан лавандой и цикламеном. 
Перемена прически; и локоть – на миг – 
     вершина, 
привыкшая к ветреным переменам. 
О, коричневый глаз впитывает без усилий 
мебель того же цвета, штору, плоды 
     граната. 
Он и зорче, он и нежней, чем синий. 
Но синему – ничего не надо! 
Синий всегда готов отличить владельца 
от товаров, брошенных вперемежку 
(т. е. время – от жизни), дабы в него 
     вглядеться. 
Так орел стремится вглядеться в решку. 
  
V 
  
Звуки рояля в часы обеденного перерыва. 
Тишина уснувшего переулка 
обрастает бемолью, как чешуею рыба, 
и коричневая штукатурка 
дышит, хлопая жаброй, прелым 
воздухом августа, и в горячей 
полости горла холодным перлом 
перекатывается Гораций. 
Я не воздвиг уходящей к тучам 
каменной вещи для их острастки. 
О своем – и о любом – грядущем 
я узнал у буквы, у черной краски. 
Так задремывают в обнимку 
с «лейкой», чтоб, преломляя в линзе 
сны, себя опознать по снимку, 
очнувшись в более длинной жизни. 
  
VI 
  
Обними чистый воздух, а ля ветви 
     местных пиний: 
в пальцах – не больше, чем на стекле, 
     на тюле. 
Но и птичка из туч вниз не вернется 
     синей, 
да и сами мы вряд ли боги в миниатюре. 
Оттого мы и счастливы, что мы ничтожны. 
     Дали, 
выси и проч. брезгают гладью кожи. 
Тело обратно пространству, как ни крути 
     педали. 
И несчастны мы, видимо, оттого же. 
Привались лучше к кортику, скинь 
     бахилы, 
сквозь рубашку стена холодит 
     предплечье; 
и смотри, как солнце садится в сады и 
     виллы, 
как вода, наставница красноречья, 
льется из ржавых скважин, не повторяя 
ничего, кроме нимфы, дующей в окарину, 
кроме того, что она – сырая 
и превращает лицо в руину. 
  
VII 
  
В этих узких улицах, где громоздка 
даже мысль о себе, в этом клубке 
     извилин 
прекратившего думать о мире мозга, 
где то взвинчен, то обессилен, 
переставляешь на площадях ботинки 
от фонтана к фонтану, от церкви к 
     церкви 
– так иголка шаркает по пластинке, 
забывая остановиться в центре, – 
можно смириться с невзрачной дробью 
остающейся жизни, с влеченьем прошлой 
жизни к законченности, к подобью 
целого. Звук, из земли подошвой 
извлекаемый – ария их союза, 
серенада, которую время о’но 
напевает грядущему. Это и есть Карузо 
для собаки, сбежавшей от граммофона. 
  
VIII 
  
Бейся, свечной язычок, над пустой 
     страницей, 
трепещи, пригинаем выдохом углекислым, 
следуй – не приближаясь! – за вереницей 
литер, стоящих в очередях за смыслом. 
Ты озаряешь шкаф, стенку, сатира в нише 
– бо’льшую площадь, чем покрывает 
     почерк! 
Да и копоть твоя воспаряет выше 
помыслов автора этих строчек. 
Впрочем, в ихнем ряду ты обретаешь имя; 
вечным пером, в память твоих субтильных 
запятых, на исходе тысячелетья в Риме 
я вывожу слова «факел», «фитиль», 
     «светильник», 
а не точку – и комната выглядит как в 
     начале. 
(Сочиняя, перо мало что сочинило). 
О, сколько света дают ночами 
сливающиеся с темнотой чернила! 
  
IX 
  
Скорлупа куполов, позвоночники 
     колоколен. 
Колоннады, раскинувшей члены, покой и 
     нега. 
Ястреб над головой, как квадратный 
     корень 
из бездонного, как до молитвы, неба. 
Свет пожинает больше, чем он посеял: 
тело способно скрыться, но тень не 
     спрячешь. 
В этих широтах все окна глядят на 
     Север, 
где пьешь тем больше, чем меньше 
     значишь. 
Север! в огромный айсберг вмерзшее 
     пианино, 
мелкая оспа кварца в гранитной вазе, 
не способная взгляда остановить 
     равнина, 
десять бегущих пальцев милого Ашкенази. 
Больше туда не выдвигать кордона. 
Только буквы в когорты строит перо на 
     Юге. 
И золотистая бровь, как закат на 
     карнизе дома, 
поднимается вверх, и темнеют глаза 
     подруги. 
  
X 
  
Частная жизнь. Рваные мысли, страхи. 
Ватное одеяло бесформенней, чем Европа. 
С помощью мятой куртки и голубой рубахи 
что-то еще отражается в зеркале 
     гардероба. 
Выпьем чаю, лицо, чтобы раздвинуть 
     губы. 
Воздух обложен комнатой, как оброком. 
Сойки, вспорхнув, покидают купы 
пиний – от брошенного ненароком 
взгляда в окно. Рим, человек, бумага; 
хвост дописанной буквы – точно 
     мелькнула крыса. 
Так уменьшаются вещи в их перспективе, 
     благо 
тут она безупречна. Так на льду Танаиса 
пропадая из виду, дрожа всем телом, 
высохшим лавром прикрывши темя, 
бредут в лежащее за пределом 
всякой великой державы время. 
  
XI 
  
Лесбия, Юлия, Цинтия, Ливия, Микелина. 
Бюст, причинное место, бедра, колечки 
     ворса. 
Обожженная небом, мягкая в пальцах 
     глина – 
плоть, принявшая вечность как 
     анонимность торса. 
Вы – источник бессмертья: знавшие вас 
     нагими 
сами стали катуллом, статуями, трояном, 
августом и другими. Временные богини! 
Вам приятнее верить, нежели постоянным. 
Слався, круглый живот, лядвие с нежной 
     кожей! 
Белый на белом, как мечта Казимира, 
летним вечером я, самый смертный 
     прохожий, 
среди развалин, торчаших как ребра 
     мира, 
нетерпеливым ртом пью вино из ключицы; 
небо бледней щеки с золотистой мушкой. 
И купала смотрят вверх, как сосцы 
     волчицы, 
накормившей Рема и Ромула и уснувшей. 
  
XII 
  
Наклонись, я шепну Тебе на ухо что-то: 
     я 
благодарен за все; за куриный хрящик 
и за стрекот ножниц, уже кроящих 
мне пустоту, раз она – Твоя. 
Ничего, что черна. Ничего, что в ней 
ни руки, ни лица, ни его овала. 
Чем незримей вещь, тем оно верней, 
что она когда-то существовала 
на земле, и тем больше она – везде. 
Ты был первым, с кем это случилось, 
     правда? 
Только то и держится на гвозде, 
что не делится без остатка на два. 
Я был в Риме. Был залит светом. Так, 
как только может мечтать обломок! 
На сетчатке моей – золотой пятак. 
Хватит на всю длину потемок. 
  
          1981 
  
* Датировано по переводу в TU.


Популярные стихи

Константин Симонов
Константин Симонов «Пехотинец»
Наум Коржавин
Наум Коржавин «Памяти Герцена»
Михаил Матусовский
Михаил Матусовский «Скворцы прилетели»
Роберт Рождественский
Роберт Рождественский «Жизнь»
Николай Рубцов
Николай Рубцов «Букет»