Иосиф Бродский

Иосиф Бродский

Михаилу Николаеву 
  
Председатель Совнаркома, Наркомпроса, 
     Мининдела! 
Эта местность мне знакома, как окраина 
     Китая! 
Эта личность мне знакома! Знак допроса 
     вместо тела. 
Многоточие шинели. Вместо мозга – 
     запятая. 
Вместо горла – темный вечер. Вместо 
     буркал – знак деленья. 
Вот и вышел человечек, представитель 
     населенья. 
  
Вот и вышел гражданин, 
достающий из штанин. 
  
«А почем та радиола?» 
«Кто такой Савонарола?» 
«Вероятно, сокращенье». 
«Где сортир, прошу прощенья?» 
  
Входит Пушкин в летном шлеме, в тонких 
     пальцах – папироса. 
В чистом поле мчится скорый с одиноким 
     пассажиром. 
И нарезанные косо, как полтавская, 
     колеса 
с выковыренным под Гдовом пальцем 
     стрелочника жиром 
оживляют скатерть снега, полустанки и 
     развилки 
обдавая содержимым опрокинутой бутылки. 
  
Прячась в логово свое 
волки воют «і-мое». 
  
«Жизнь – она как лотерея». 
«Вышла замуж за еврея». 
«Довели страну до ручки». 
«Дай червонец до получки». 
  
Входит Гоголь в бескозырке, рядом с ним 
     – меццо-сопрано. 
В продуктовом – кот наплакал; бродят 
     крысы, бакалея. 
Пряча твердый рог в каракуль, некто в 
     брюках из барана 
превращается в тирана на трибуне 
     мавзолея. 
Говорят лихие люди, что внутри, 
     разочарован 
под конец, как фиш на блюде, труп лежит 
     нафарширован. 
  
Хорошо, утратив речь, 
встать с винтовкой гроб стеречь. 
  
«Не смотри в глаза мне, дева: 
все равно пойдешь налево». 
«У попа была собака». 
«Оба умерли от рака». 
  
Входит Лев Толстой в пижаме, всюду – 
     Ясная Поляна. 
(Бродят парубки с ножами, пахнет шипром 
     с комсомолом.) 
Он – предшественник Тарзана: самописка 
     – как лиана, 
взад-вперед летают ядра над французским 
     частоколом. 
Се – великий сын России, хоть и 
     правящего класса! 
Муж, чьи правнуки босые тоже редко 
     видят мясо. 
  
Чудо-юдо: нежный граф 
превратился в книжный шкаф! 
  
«Приучил ее к минету». 
«Что за шум, а драки нету?» 
«Крыл последними словами». 
«Кто последний? Я за вами». 
  
Входит пара Александров под конвоем 
     Николаши. 
Говорят «Какая лажа» или «Сладкое 
     повидло». 
По Европе бродят нары в тщетных поисках 
     параши, 
натыкаясь повсеместно на застенчивое 
     быдло. 
Размышляя о причале, по волнам плывет 
     «Аврора», 
чтобы выпалить в начале непрерывного 
     террора. 
  
Ой ты, участь корабля: 
скажешь «пли!» – ответят «бля!» 
  
«Сочетался с нею браком». 
«Все равно поставлю раком». 
«Эх, Цусима-Хиросима! 
Жить совсем невыносимо». 
  
Входят Герцен с Огаревым, воробьи 
     щебечут в рощах. 
Что звучит в момент обхвата как наречие 
     чужбины. 
Лучший вид на этот город – если сесть в 
     бомбардировщик. 
Глянь – набрякшие, как вата из 
     нескромныя ложбины, 
размножаясь без резона, тучи льнут к 
     архитектуре. 
Кремль маячит, точно зона; говорят, в 
     миниатюре. 
  
Ветер свищет. Выпь кричит. 
Дятел ворону стучит. 
  
«Говорят, открылся Пленум». 
«Врезал ей меж глаз поленом». 
«Над арабской мирной хатой 
гордо реет жид пархатый». 
  
Входит Сталин с Джугашвили, между ними 
     вышла ссора. 
Быстро целятся друг в друга, нажимают 
     на собачку, 
и дымящаяся трубка... Так, по мысли 
     режиссера, 
и погиб Отец Народов, в день 
     выкуривавший пачку. 
И стоят хребты Кавказа как в почетном 
     карауле. 
Из коричневого глаза бьет ключом 
     Напареули. 
  
Друг-кунак вонзает клык 
в недоеденный шашлык. 
  
«Ты смотрел Дерсу Узала?» 
«Я тебе не все сказала». 
«Раз чучмек, то верит в Будду». 
«Сукой будешь?» «Сукой буду». 
  
Входит с криком Заграница, с 
     запрещенным полушарьем 
и с торчащим из кармана горизонтом, что 
     опошлен. 
Обзывает Ермолая Фредериком или Шарлем, 
придирается к закону, кипятится из-за 
     пошлин, 
восклицая: «Как живете!» И смущают 
     глянцем плоти 
Рафаэль с Буонаротти – ни черта на 
     обороте. 
  
Пролетарии всех стран 
Маршируют в ресторан. 
  
«В этих шкарах ты как янки». 
«Я сломал ее по пьянке». 
«Был всю жизнь простым рабочим». 
«Между прочим, все мы дрочим». 
  
Входят Мысли о Грядущем, в гимнастерках 
     цвета хаки. 
Вносят атомную бомбу с баллистическим 
     снарядом. 
Они пляшут и танцуют: «Мы 
     вояки-забияки! 
Русский с немцем лягут рядом; например, 
     под Сталинградом». 
И, как вдовые Матрены, глухо воют 
     циклотроны. 
В Министерстве Обороны громко каркают 
     вороны. 
  
Входишь в спальню – вот те на: 
на подушке – ордена. 
  
«Где яйцо, там – сковородка». 
«Говорят, что скоро водка 
снова будет по рублю». 
«Мам, я папу не люблю». 
  
Входит некто православный, говорит: 
     «Теперь я – главный. 
У меня в душе Жар-птица и тоска по 
     государю. 
Скоро Игорь воротится насладиться 
     Ярославной. 
Дайте мне перекреститься, а не то – в 
     лицо ударю. 
Хуже порчи и лишая – мыслей западных 
     зараза. 
Пой, гармошка, заглушая саксофон – 
     исчадье джаза». 
  
И лобзают образа 
с плачем жертвы обреза... 
  
«Мне – бифштекс по-режиссерски». 
«Бурлаки в Североморске 
тянут крейсер бечевой, 
исхудав от лучевой». 
  
Входят Мысли о Минувшем, все одеты как 
     попало, 
с предпочтеньем к чернобурым. На 
     классической латыни 
и вполголоса по-русски произносят: «Все 
     пропало, 
а) фокстрот под абажуром, черно-белые 
     святыни; 
б) икра, севрюга, жито; в) красавицыны 
     бели. 
Но – не хватит алфавита. И младенец в 
     колыбели, 
  
слыша «баюшки-баю», 
отвечает: «мать твою!» «. 
  
«Влез рукой в шахну, знакомясь». 
«Подмахну – и в Сочи». «Помесь 
лейкоцита с антрацитом 
называется Коцитом». 
  
Входят строем пионеры, кто – с моделью 
     из фанеры, 
кто – с написанным вручную 
     содержательным доносом. 
С того света, как химеры, 
     палачи-пенсионеры 
одобрительно кивают им, задорным и 
     курносым, 
что врубают «Русский бальный» и вбегают 
     в избу к тяте 
выгнать тятю из двуспальной, где их 
     сделали, кровати. 
  
Что попишешь? Молодежь. 
Не задушишь, не убьешь. 
  
«Харкнул в суп, чтоб скрыть досаду». 
«Я с ним рядом срать не сяду». 
«А моя, как та мадонна, 
не желает без гондона». 
  
Входит Лебедь с Отраженьем в круглом 
     зеркале, в котором 
взвод берез идет вприсядку, первой 
     скрипке корча рожи. 
Пылкий мэтр с воображеньем, распаленным 
     гренадером, 
только робкого десятку, рвет когтями 
     бархат ложи. 
Дождь идет. Собака лает. Свесясь с 
     печки, дрянь косая 
с голым задом донимает инвалида, гвоздь 
     кусая: 
  
«Инвалид, а инвалид. 
У меня внутри болит». 
  
«Ляжем в гроб, хоть час не пробил!» 
«Это – сука или кобель?» 
«Склока следствия с причиной 
прекращается с кончиной». 
  
Входит Мусор с криком: «Хватит!» 
     Прокурор скулу квадратит. 
Дверь в пещеру гражданина не нуждается 
     в «сезаме». 
То ли правнук, то ли прадед в рудных 
     недрах тачку катит, 
обливаясь щедрым недрам в масть 
     кристальными слезами. 
И за смертною чертою, лунным блеском 
     залитою, 
челюсть с фиксой золотою блещет вечной 
     мерзлотою. 
  
Знать, надолго хватит жил 
тех, кто головы сложил. 
  
«Хата есть, да лень тащиться». 
«Я не блядь, а крановщица». 
«Жизнь возникла как привычка 
раньше куры и яичка». 
  
Мы заполнили всю сцену! Остается влезть 
     на стену! 
Взвиться соколом под купол! Сократиться 
     в аскарида! 
Либо всем, включая кукол, языком 
     взбивая пену, 
хором вдруг совокупиться, чтобы вывести 
     гибрида. 
Бо, пространство экономя, как отлиться 
     в форму массе, 
кроме кладбища и кроме черной очереди к 
     кассе? 
  
Эх, даешь простор степной 
без реакции цепной! 
  
«Дайте срок без приговора!» 
«Кто кричит: «Держите вора!»?» 
«Рисовала член в тетради». 
«Отпустите, Христа ради». 
  
Входит Вечер в Настоящем, дом у чорта 
     на куличках. 
Скатерть спорит с занавеской в смысле 
     внешнего убранства. 
Исключив сердцебиенье – этот лепет я в 
     кавычках – 
ощущенье, будто вычтен Лобачевский из 
     пространства. 
Ропот листьев цвета денег, комариный 
     ровный зуммер. 
Глаз не в силах увеличить 
     шесть-на-девять тех, кто умер, 
  
кто пророс густой травой. 
Впрочем, это не впервой. 
  
«От любви бывают дети. 
Ты теперь один на свете. 
Помнишь песню, что, бывало, 
я в потемках напевала? 
  
Это – кошка, это – мышка. 
Это – лагерь, это – вышка. 
Это – время тихой сапой 
убивает маму с папой». 
  
          1986

Поэтическая викторина

Популярные стихи

Арсений Тарковский
Арсений Тарковский «Порой по улице бредешь...»
Анатолий Жигулин
Анатолий Жигулин «О, Родина! В неярком блеске...»
Осип Мандельштам
Осип Мандельштам «Калоша»
Эдуард Асадов
Эдуард Асадов «Сатана»
Евгений Евтушенко
Евгений Евтушенко «Заклинание»