Иосиф Бродский

Иосиф Бродский

1 
  
Пока не увяли цветы и лента 
еще не прошла через известь лета, 
покуда черна и вольна цыганить, 
ибо настолько длинна, что память 
моя, как бы внемля ее призыву, 
потянет ее, вероятно, в зиму, – 
  
2 
  
прими от меня эту рифмо-лепту, 
которая если пройдет сквозь Лету, 
то потому что пошла с тобою, 
опередившей меня стопою; 
и это будет тогда, подруга, 
твоя последняя мне услуга. 
  
3 
  
Вот уж не думал увидеть столько 
роз; это – долг, процент, неустойка 
лета тому, кто бесспорно должен 
сам бы собрать их в полях, но дожил 
лишь до цветенья, а им оставил 
полную волю в трактовке правил. 
  
4 
  
То-то они тут и спят навалом. 
Ибо природа честна и в малом, 
если дело идет о боли 
нашей; однако, не в нашей воле 
эти мотивы назвать благими; 
смерть – это то, что бывает с другими. 
  
5 
  
Смерть – это то, что бывает с другими. 
Даже у каждой пускай богини 
есть фавориты в разряде смертных, 
точно известно, что вовсе нет их 
у Персефоны; а рябь извилин 
тем доверяет, чей брак стабилен. 
  
6 
  
Все это помнить, пока есть сила, 
пока все это свежо и сыро, 
пока оболочка твоя, – вернее, 
прощанье с ней для меня больнее, 
чем расставанье с твоей душою, 
о каковой на себя с большою 
  
7 
  
радостью Бог – о котором после, 
будет ли то Магомет, Христос ли, 
словом сама избрала кого ты 
раньше, при жизни – возьмет заботы 
о несомненном грядущем благе – 
пока сосуд беззащитной влаги. 
  
8 
  
С того разреши мне на этом свете 
сказать о ее, оболочки, смерти, 
о том, что случилось в тот вечер в 
     Финском 
Заливе и стало на зависть сфинксам 
загадкой – ибо челнок твой вовсе 
не затонул, но остался возле. 
  
9 
  
Вряд ли ты знала тогда об этом, 
лодка не может и быть предметом 
бденья души, у которой сразу 
масса забот, недоступных глазу, 
стоит ей только покинуть тело; 
вряд ли ты знала, едва ль хотела 
  
10 
  
мучить нас тайной, чья сложность либо 
усугубляет страданье (ибо 
повод к разлуке важней разлуки); 
либо она облегчает муки 
при детективном душевном складе; 
даже пускай ты старалась ради 
  
11 
  
этих последних, затем что все же 
их большинство, все равно похоже, 
что и для них, чьи глаза от плача 
ты пожелала сберечь, задача 
неразрешима; и блеск на перлах 
их многоточия – слезы первых. 
  
12 
  
Чаек не спросишь, и тучи скрылись. 
Что бы смогли мы увидеть, силясь 
глянуть на все это птичьим взглядом? 
Как ты качалась на волнах рядом 
с лодкой, не внемля их резким крикам, 
лежа в столь малом и столь великом 
  
13 
  
от челнока расстояньи. Точно 
так и бывает во сне; но то, что 
ты не цеплялась, – победа яви: 
ибо страдая во сне, мы вправе 
разом проснуться и с дрожью в теле 
впиться пальцами в край постели. 
  
14 
  
Чаек не спросишь, и нету толка 
в гомоне волн. Остаются только 
тучи – но их разгоняет ветер. 
Ибо у смерти всегда свидетель – 
он же и жертва. И к этой новой 
роли двойной ты была готовой. 
  
15 
  
Впрочем и так, при любом разбросе 
складов душевных, в самом вопросе 
«Чем это было?» разгадки средство. 
Самоубийством? Разрывом сердца 
в слишком холодной воде залива? 
Жизнь позволяет поставить «либо». 
  
16 
  
Эта частица отнюдь не фора 
воображенью, но просто форма 
тождества двух вариантов, выбор 
между которыми – если выпал – 
преображает недвижность чистых 
двух параллельных в поток волнистых. 
  
17 
  
Эта частица – кошмар пророков – 
способ защиты от всех упреков 
в том, что я в саване хищно роюсь, 
в том, что я «плохо о мертвой» – то 
     есть 
самоубийство есть грех и вето; 
а я за тобой полагаю это. 
  
18 
  
Ибо, включая и этот случай, 
все ж ты была христианкой лучшей, 
нежели я. И, быть может, с точки 
зрения тюркских певцов, чьи строчки 
пела ты мне, и вообще Ислама, 
в этом нет ни греха, ни срама. 
  
19 
  
Толком не знаю. Но в каждой вере 
есть та черта, что по крайней мере 
объединяет ее с другими: 
то не запреты, а то, какими 
люди были внизу, при жизни, 
в полной серпов и крестов отчизне. 
  
20 
  
Так что ты можешь идти без страха: 
ризы Христа иль чалма Аллаха, 
соединенье газели с пловом 
или цветущие кущи – словом, 
в два варианта Эдема двери 
настежь открыты, смотря по вере. 
  
21 
  
То есть одетый в любое платье 
Бог тебя примет в свое объятье, 
и не в любови тут дело Отчей: 
в том, что, нарушив довольно общий 
смутный завет, ты другой, подробный, 
твердо хранила: была ты доброй. 
  
22 
  
Это на счетах любых дороже: 
здесь на земле, да и в горних тоже. 
Время повсюду едино. Годы 
жизни повсюду важней, чем воды, 
рельсы, петля или вскрытие вены; 
все эти вещи почти мгновенны. 
  
23 
  
Так что твой грех, говоря по сути, 
равен – относится к той минуте, 
когда ты глотнула последний воздух, 
в легких с которым лежать на водах 
так и осталась, качаясь мерно. 
А добродетель твоя, наверно, 
  
24 
  
эту минуту и ветра посвист 
перерастет, как уже твой возраст 
переросла, ибо день, когда я 
данные строки, почти рыдая, 
соединяю, уже превысил 
разность выбитых в камне чисел. 
  
25 
  
Черная лента цыганит с ветром. 
Странно тебя оставлять нам в этом 
месте, под грудой цветов, в могиле, 
здесь, где люди лежат, как жили: 
в вечной своей темноте, в границах; 
разница вся в тишине и птицах. 
  
26 
  
Странно теперь, когда ты в юдоли 
лучшей, чем наша, нам плакать. То ли 
вера слаба, то ли нервы слабы: 
жалость уместней Господней Славы 
в мире, где души живут лишь в теле. 
Плачу, как будто на самом деле 
  
27 
  
что-то остаться могло живое. 
Ибо, когда расстаются двое, 
то, перед тем как открыть ворота, 
каждый берет у другого что-то 
в память о том, как их век был прожит: 
тело – незримость; душа, быть может, 
  
28 
  
зренье и слух. Оттого и плачу, 
что неглубоко надежду прячу, 
будто слышишь меня и видишь, 
но со словами ко мне не выйдешь: 
ибо душа, что набрала много, 
речь не взяла, чтоб не гневить Бога. 
  
29 
  
Плачу. Вернее, пишу, что слезы 
льются, что губы дрожат, что розы 
вянут, что запах лекарств и дерна 
резок. Писать о вещах, бесспорно, 
тебе до смерти известных, значит 
плакать за ту, что сама не плачет. 
  
30 
  
Разве ты знала о смерти больше 
нежели мы? Лишь о боли. Боль же 
учит не смерти, но жизни. Только 
то ты и знала, что сам я. Столько 
было о смерти тебе известно, 
сколько о браке узнать невеста 
  
31 
  
может – не о любви: о браке. 
Не о накале страстей, о шлаке 
этих страстей, о холодном, колком 
шлаке – короче, об этом долгом 
времени жизни, о зимах, летах. 
Так что сейчас, в этих черных лентах, 
  
32 
  
ты как невеста. Тебе, не знавшей 
брака при жизни, из жизни нашей 
прочь уходящей, покрытой дерном, 
смерть – это брак, это свадьба в 
     черном, 
это те узы, что год от года 
только прочнее, раз нет развода. 
  
33 
  
Слышишь, опять Персефоны голос? 
Тонкий в руках ее вьется волос 
жизни твоей, рассеченный Паркой. 
То Персефона поет над прялкой 
песню о верности вечной мужу; 
только напев и плывет наружу. 
  
34 
  
Будем помнить тебя. Не будем 
помнить тебя. Потому что людям 
свойственна тяга к объектам зримым 
или к предметам настолько мнимым, 
что не под силу сердечным нетям. 
И, не являясь ни тем, ни этим, 
  
35 
  
ты остаешься мазком, наброском, 
именем, чуждым своим же тезкам 
и не бросающим смертной тени 
даже на них. Что поделать с теми, 
тел у кого, чем имен, намного 
больше? Но эти пока два слога – 
  
36 
  
Таня – еще означают тело 
только твое, не пуская в дело 
анестезию рассудка, ими 
губы свои раздвигая, имя 
я подвергаю твое огласке 
в виде последней для тела ласки. 
  
37 
  
Имя твое расстается с горлом 
сдавленным. Пользуясь впредь глаголом, 
созданным смертью, чтоб мы пропажи 
не замечали, кто знает, даже 
сам я считать не начну едва ли, 
будто тебя «умерла» и звали. 
  
38 
  
Если сумею живым, здоровым 
столько же с этим прожить я словом 
лет, сколько ты прожила на свете, 
помни: в Две Тысячи Первом лете, 
с риском быть вписанным в святотатцы, 
стану просить, чтоб расширить святцы. 
  
39 
  
Так, не сумевши ступать по водам, 
с каждым начнешь становиться годом, 
туфельки следом на водах тая, 
все беспредметней; и – сам когда я 
не дотянувши до этой даты, 
посуху двину туда, куда ты 
  
40 
  
первой ушла, в ту страну, где все мы 
души всего лишь, бесплотны, немы, 
то есть где все – мудрецы, придурки, – 
все на одно мы лицо, как тюрки, – 
вряд ли сыщу тебя в тех покоях, 
встреча с тобой оправдание коих. 
  
41 
  
Может, и к лучшему. Что сказать бы 
смог бы тебе я? Про наши свадьбы, 
роды, разводы, поход сквозь трубы 
медные, пламень, чужие губы; 
то есть, с каким беспримерным рвеньем 
трудимся мы над твоим забвеньем. 
  
42 
  
Стоит ли? Вряд ли. Не стоит строчки. 
Как две прямых расстаются в точке, 
пересекаясь, простимся. Вряд ли 
  
свидимся вновь, будь то Рай ли, Ад ли. 
Два этих жизни посмертной вида 
лишь продолженье идей Эвклида. 
  
43 
  
Спи же. Ты лучше была, а это 
в случае смерти всегда примета, 
знак невозможности, как при жизни, 
с худшим свиданья. Затем что вниз не 
спустишься. Впрочем, долой ходули – 
до несвиданья в Раю, в Аду ли. 
  
          1968(?)


Популярные стихи

Юрий Левитанский
Юрий Левитанский «Апрель»
Ника Турбина
Ника Турбина «Не я пишу свои стихи?»
Евгений Евтушенко
Евгений Евтушенко «Со мною вот что происходит»
Даниил Хармс
Даниил Хармс «Очень страшная история»
Борис Чичибабин
Борис Чичибабин «И вижу зло, и слышу плач»