Иосиф Бродский

Иосиф Бродский

Потому что искусство поэзии требует 
     слов, 
я – один из глухих, облысевших, угрюмых 
     послов 
второсортной державы, связавшейся с 
     этой, – 
не желая насиловать собственный мозг, 
сам себе подавая одежду, спускаюсь в 
     киоск 
за вечерней газетой. 
  
Ветер гонит листву. Старых лампочек 
     тусклый накал 
в этих грустных краях, чей эпиграф – 
     победа зеркал, 
при содействии луж порождает эффект 
     изобилья. 
Даже воры крадут апельсин, амальгаму 
     скребя. 
Впрочем, чувство, с которым глядишь на 
     себя, – 
это чувство забыл я. 
  
В этих грустных краях все рассчитано на 
     зиму: сны, 
стены тюрем, пальто, туалеты невест – 
     белизны 
новогодней, напитки, секундные стрелки. 
Воробьиные кофты и грязь по числу 
     щелочей; 
пуританские нравы. Белье. И в руках 
     скрипачей – 
деревянные грелки. 
  
Этот край недвижим. Представляя объем 
     валовой 
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь 
     головой, 
вспомнишь прежнюю власть на штыках и 
     казачьих нагайках. 
Но садятся орлы, как магнит, на 
     железную смесь. 
Даже стулья плетеные держатся здесь 
на болтах и на гайках. 
  
Только рыбы в морях знают цену свободе; 
     но их 
немота вынуждает нас как бы к созданью 
     своих 
этикеток и касс. И пространство торчит 
     прейскурантом. 
Время создано смертью. Нуждаясь в телах 
     и вещах, 
свойства тех и других оно ищет в сырых 
     овощах. 
Кочет внемлет курантам. 
  
Жить в эпоху свершений, имея 
     возвышенный нрав, 
к сожалению, трудно. Красавице платье 
     задрав, 
видишь то, что искал, а не новые дивные 
     дивы. 
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо 
     блюдут, 
но раздвинутый мир должен где–то 
     сужаться, и тут – 
тут конец перспективы. 
  
То ли карту Европы украли агенты 
     властей, 
то ль пятерка шестых остающихся в мире 
     частей 
чересчур далека. То ли некая добрая фея 
надо мной ворожит, но отсюда бежать не 
     могу. 
Сам себе наливаю кагор – не кричать же 
     слугу – 
да чешу котофея... 
  
То ли пулю в висок, словно в место 
     ошибки перстом, 
то ли дернуть отсюдова по морю новым 
     Христом. 
Да и как не смешать с пьяных глаз, 
     обалдев от мороза, 
паровоз с кораблем – все равно не 
     сгоришь от стыда: 
как и челн на воде, не оставит на 
     рельсах следа 
колесо паровоза. 
  
Что же пишут в газетах в разделе «Из 
     зала суда»? 
Приговор приведен в исполненье. 
     Взглянувши сюда, 
обыватель узрит сквозь очки в оловянной 
     оправе, 
как лежит человек вниз лицом у 
     кирпичной стены; 
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны 
продырявленным вправе. 
  
Зоркость этой эпохи корнями вплетается 
     в те 
времена, неспособные в общей своей 
     слепоте 
отличать выпадавших из люлек от 
     выпавших люлек. 
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет 
     взглянуть. 
Жалко, блюдец полно, только не с кем 
     стола вертануть, 
чтоб спросить с тебя, Рюрик. 
  
Зоркость этих времен – это зоркость к 
     вещам тупика. 
Не по древу умом растекаться пристало 
     пока, 
но плевком по стене. И не князя будить 
     – динозавра. 
Для последней строки, эх, не вырвать у 
     птицы пера. 
Неповинной главе всех и дел–то, что 
     ждать топора 
да зеленого лавра. 
  
          Декабрь 1969

Поэтическая викторина

Популярные стихи

Иосиф Бродский
Иосиф Бродский «Письмо к А.Д.»
Николай Рубцов
Николай Рубцов «Сентябрь»
Александр Твардовский
Александр Твардовский «Приглашение гостей»
Валентин Берестов
Валентин Берестов «Читалочка»
Евгений Евтушенко
Евгений Евтушенко «Я не сдаюсь, но всё-таки сдаю...»
Николай Некрасов
Николай Некрасов «Элегия (Пускай нам говорит...)»
Ника Турбина
Ника Турбина «Я – полынь-трава»