Иосиф Бродский

Иосиф Бродский

Кентавры I 
  
Наполовину красавица, наполовину 
     софа’, в просторечьи – 
     Со’фа, 
по вечерам оглашая улицу, чьи окна 
     отчасти лица, 
стуком шести каблуков (в конце концов, 
     катастрофа – 
то, в результате чего трудно не 
     измениться), 
она спешит на свидание. Любовь состоит 
     из тюля, 
волоса, крови, пружин, валика, счастья, 
     родов. 
На две трети мужчина, на одну легковая 
     – Муля – 
встречает ее рычанием холостых оборотов 
и увлекает в театр. В каждом бедре с 
     пеленок 
сидит эта склонность мышцы к мебели, к 
     выкрутасам 
красного дерева, к шкапу, у чьих 
     филенок, 
в свою очередь, склонность к трем 
     четвертям, к анфасам 
с отпечатками пальцев. Увлекает в 
     театр, где, спрятавшись в пятый 
     угол, 
наезжая впотьмах друг на дружку, меся 
     колесом фанеру, 
они наслаждаются в паузах драмой из 
     жизни кукол, 
чем мы и были, собственно, в нашу эру. 
  
Кентавры II 
  
Они выбегают из будущего и, прокричав 
     «напрасно!», 
тотчас в него возвращаются; вы слышите 
     их чечетку. 
На ветку садятся птицы, большие, чем 
     пространство, 
в них – ни пера, ни пуха, а только к 
     черту, к черту. 
Горизонтальное море, крашенное закатом. 
Зимний вечер, устав от его заочной 
синевы, поигрывает, как атом 
накануне распада и проч., цепочкой 
от часов. Тело сгоревшей спички, 
голая статуя, безлюдная танцплощадка 
слишком реальны, слишком 
     стереоскопичны, 
потому что им больше не во что 
     превращаться. 
Только плоские вещи, как то: вода и 
     рыба, 
слившись, в силах со временем дать вам 
     ихтиозавра. 
Для возникшего в результате взрыва 
профиля не существует завтра. 
  
Кентавры III 
  
Помесь прошлого с будущим, данная в 
     камне, крупным 
планом. Развитым торсом и конским 
     крупом. 
Либо – простым грамматическим «был» и 
     «буду» 
в настоящем продолженном. Дать эту вещь 
     как груду 
скушных подробностей, в голой избе на 
     курьих 
ножках. Плюс нас, со стороны, на 
     стульях. 
Или – слившихся с теми, кого любили 
в горизонтальной постели. Или в 
     автомобиле, 
суть в плену перспективы, в рабстве у 
     линий. Либо 
просто в мозгу. Дать это вслух, 
     крикливо, 
мыслью о смерти – частой, саднящей, 
     вещной. 
Дать это жизнью сейчас и вечной 
жизнью, в которой, как яйца в сетке, 
мы все одинаковы и страшны наседке, 
повторяющей средствами нашей эры 
шестикрылую помесь веры и стратосферы. 
  
Кентавры IV 
  
Местность цвета сапог, цвета сырой 
     портянки. 
Совершенно не важно, который век или 
     который год. 
На закате ревут, возвращаясь с полей, 
     муу-танки: 
крупный единорогий скот. 
Все переходят друг в друга с помощью 
     слова «вдруг» 
– реже во время войны, чем во время 
     мира. 
Меч, стосковавшись по телу при 
     перековке в плуг, 
выскальзывает из рук, как мыло. 
Без поводка от владельцев не отличить 
     собак, 
в книге вторая буква выглядит слепком с 
     первой; 
возле кинотеатра толпятся подростки, 
     как 
белоголовки с замерзшей спермой. 
Лишь многорукость деревьев для ветерана 
     мзда 
за одноногость, за черный квадрат окопа 
с ржавой водой, в который могла б 
     звезда 
упасть, спасаясь от телескопа. 
  
          1988

Популярные стихи

Арсений Тарковский
Арсений Тарковский «Фонари»
Андрей Дементьев
Андрей Дементьев «Давай помолчим»
Расул Гамзатов
Расул Гамзатов «О родине»
Александр Твардовский
Александр Твардовский «Василий Теркин: 9. Два солдата»
Давид Самойлов
Давид Самойлов «Давай поедем в город...»