Инна Лиснянская

Инна Лиснянская

Все стихи Инны Лиснянской

* * *

 

А ты – всего лишь бабочка, поскольку

Ничтожна разница меж днем и веком,

Случайно ты зовешься человеком,

Орфееву играя рольку,

Перебирая палевые струны,

Которые паук в саду расставил,

О чём скорбишь, не оскорбляя правил

Ни музыки и ни фортуны?

 

О чем скорблю? О пламени, влекущем

Сгореть дотла. Сказать приспело время:

Мы шар земной, а не подсолнух лущим, –

Земля не более, чем семя

В системе Солнечной...

 

* * *

 

Ах, неужели я здесь была,

Ох, неужели брала перо

И выводила алое А

И золотое О?

 

Я ли талдычила при свече

Вместо молитвы, – ах неужель, –

Что человек – есть чёрное ЧЕ

 И только в люльке – ЭЛЬ?

 

И неужели меня здесь нет,

 Где и среди суеты сует

 Каждая буква имеет цвет,

 Каждое имя – свет.

 

 

Берег

 

1

 

В детстве мечтаем о реках молочных

И берегах карамельных,

В юности – о парусах полуночных

И берегах беспредельных,

В молодости – о пространствах заочных,

О берегах сопредельных,

В зрелости думаем о водосточных

Трубах, квартирах отдельных.

В старости думаем, пусть о непрочных,

Но берегах скудельных.

 

2

 

Сбежала река из русла,

Будто бы молоко.

Под рученькой заскорузлой

Око заволокло,

На пальце желтеет сушка

Кольцом последнего сна...

Что высмотрела старушка,

Из своего окна?

А видит: большой водою

Смоет её судьбу, –

С козочкой молодою

Старенькую избу.

Остался стакан бесцельный

Козьего молока...

Поправила крест нательный...

Зверем ревёт река,

А сушка, как жизнь, легка.

 

3

 

Что за плечами? – Берег, море, рыба.

Что пред глазами? – Мост, река и берег.

Что на сердце? – Любовь, вина и дыба.

Что на уме? – Сокрытие америк.

А что на картах? – Гробовая глыба.

А что за гробом? – Музыка и берег.

 

1999

 

Берёза и алоэ

 

Елене Макаровой

 

Что за время удалое?

Алый бант в косе алоэ

Там, где ты, моё дитя.

 

Здесь, где я, твоё былое

Машет, по небу летя,

Машет веточкой берёзы

Сквозь невидимые слёзы,

Но сквозь видимый туман.

Красный цвет, вплетенный в косы.

Моря Мертвого стакан...

 

А на дне того стакана,

Как ни глупо, как ни странно,

Косу времени плетя,

Нахожусь я постоянно,

Там, где ты, моё дитя.

 


Поэтическая викторина

* * *

 

Смерть стала роскошью.

Семён Липкин

 

Видно, мой ангел-хранитель – одна из ворон,

Только закаркает – в комнате запираюсь,

Так бережливо к столу своему прикасаюсь,

Словно сгодится и он для моих похорон.

Слишком уж дорого вечный обходится сон.

 

Вот и боюсь, что родне я в копеечку встану, –

Смерть стала роскошью, вот и себя берегу:

Не выхожу я на улицу в дождь и в пургу

И с подозрением я отношусь и к туману.

И молоко от простуды пью в день по стакану.

 

Днем ем овсянку, а к ночи кастрюлю скоблю.

Вряд ли нужна я родне, и тетради, и другу...

Ангел-ворона, прости меня, горе-хитрюгу, –

Нет, не себя, эту нищую жизнь я люблю.

 

* * *

 

Где живу, там и рай земной.

Меж берёзою и сосной

Проступил в синеве сплошной

Ангел, словно знак водяной.

 

Больше я не могу о войне

Ни в Сараеве, ни в Чечне,

Этот век так устал во мне,

Что усоп на косматом дне

 

Простоватой души моей,

Виноватой души моей,

Бесноватой души моей,

Господи, не жалей!

 

Голос

 

1

 

Говорю сама себе: не кисни

Перед угасающим окном,

Смерти нет, поскольку после жизни –

Снова жизнь, но в облике ином.

 

То, что тенью было, станет светом,

Станет эхо голосом моим,

Из жилья жемчужины воздетым

К берегам, как небо, голубым.

 

Говорю себе: сиди, работай

В мороке последних сигарет

Пред окном с пчелиной позолотой,

Перед сном, в котором смерти нет.

 

2

 

Крыла твои – камыши,

Плеча твои – перегной,

Прошу тебя, не спеши,

Ангел смерти, за мной.

 

А ты, который хранил

Жизнь мою, не сули

Взмахами белых крыл

Музыку вне земли.

 

И если солгу, что мне

Плоть моя не нужна,

То провинюсь втройне

И трижды буду грешна.

 

О Боже, к Тебе приду

В горе, что признаю, –

Мне лучше в земном аду,

Чем у Тебя в раю.

 

3

 

Мне слышен голос из-под снега:

Не сорок дён,

А сорок зим душе до брега,

До райских до окон!

 

И воздух я перекрестила,

А между тем

Блестит в снегу твоя могила,

Как храм из хризантем.

 

И снова слышу голос давний,

Как наяву:

Мне гроб – ковчег, забиты ставни,

Я сорок зим плыву.

 

Не тронут ни водой подземной

И ни червём,

Отсюда вижу луч полдневный

И страх в зрачке твоём.

 

Не бойся! Голос мой – предвестье,

И повторю,

Тебе у райского предместья

Я окна отворю.

 

1999

 

Равновесие

 

Думала: хоть что-то перестроено,

Но на деле – всё перелицовано,

И твоё лицо, – ты так устроена –

Этою бедою зацеловано.

 

Смехом её горьким изморщинено, –

Стала правда ложью, гость – непрошеным,

И двуглавый в небе, что подсинено

С краю одного, глядится коршуном.

 

Коготь да зелёный серпик месяца

Друг о дружку точатся и тупятся.

Жизнь твоя, как погляжу, – нелепица,

Смерть твоя – пред Господом заступница,

 

Только за кого, – мне знать не дадено,

Как ни морщу лоб – одна испарина.

...Сколько у тебя судьбой украдено,

Ровно столько же тебе подарено.

 

Жизнь

 

Улыбкой слезу

Стираю с лица, –

Кому же к лицу

То хворь, то ленца?

 

Хочу – не в подъём,

В подъём – не хочу,

Вот так день за днём

Я жизнь волочу.

 

Ленись не ленись,

Болей не болей.

А всё-таки жизнь

Всех жалоб умней:

 

Снимает, как смерч,

С насиженных мест.

Она – моя речь,

А я – её жест.

 

 

* * *

 

Змиеву жалу,

Коже дорожных лент

Кровь я ссужала

Так, а не под процент.

 

Вздрогну и вспомню:

В райском саду ни зги!

Долг свой исполню –

Всем отпущу долги.

 

Сердцу доходней

Так закруглять дела.

...Жертвой Господней

Плоть Сыновья была.

 

1998

 

* * *

 

И я молюсь и грежу, проникая

В библейские места,

Целую, ртом запавшим приникая,

Оазиса уста.

 

Не то чтобы я страстию палима

Иль жаждою глотка,

Оттуда я, где многоснежны зимы,

Обильны облака

 

И где смола сосны и сок берёзы

На русском языке

Мне говорят, что лучшие прогнозы

Висят на волоске.

 

Легко ли через ложные святыни

Душе перешагнуть,

Хоть начался одновременно ныне

Исход и крестный путь.

 

Песок... Ещё ни манны и ни смоквы,

Ни стойбищ у воды...

Будь глаз мой поострей, найти он смог бы

Грядущего следы.

 

* * *

 

Из глубины глухого сада

(Да и сама я глуховата)

Что ведаю, то и повем:

Древесный мир не для парада,

Искусство не для теорем.

 

Всё требует здесь обожанья, –

Цветущей яблони дрожанье

И елей треугольный флот…

Диктует форма содержанье,

А вовсе не наоборот.

 

В искусстве схожие законы, –

Чем выше дерево, тем кроны

И опытнее и жалчей.

А летом этот мир зелёный

Не помнит зимних мелочей.

 

31 мая 2009

 

* * *

 

Из духовки – картошка. Солёный груздь.

«Амаретту» принёс мне гость, –

Из меня он пытается вырвать грусть,

Как из стенки кирпичной гвоздь.

 

Но и шляпки нет у того гвоздя,

Да и нечего в рёбра лезть,

Да и грусть моя много лет спустя,

Может быть, превратится в весть

 

О земле воспрявшей, ядящей всласть,

О душе, поправшей и смерть и злость.

Эта грусть посильнее, чем бунт и власть,

Хоть ржавее, чем в стенке гвоздь,

 

Ещё вербой взойдёт из моей груди,

Чтобы благовестить весну.

Пей ликер, мой гость, да груздём хрусти,

Обжигай картошкой десну.

 

* * *

 

К чему внимание заострять

На том, что вместе мы и поврозь?

Стрела амура – чтобы застрять.

Стрела Господня – чтобы насквозь.

 

Сквозь щель поменее, чем ушко,

В какое тщился верблюд пролезть,

Проходит то, что давно прошло,

И то, что будет, и то, что есть.

 

Вся смерть, прошедшая сквозь меня,

Всем чудом жизни во мне болит,

И воздух, дующий сквозь меня,

Паучьи волосы шевелит,

 

Колышет иву, колеблет пруд,

Толкает музыку сквозь камыш...

И если песни мои умрут,

То, значит, правду ты говоришь,

 

И, значит, нету меня темней,

И бред мой сущий – не вещий бред,

А ты бессмертен в толпе теней,

Поскольку свет сквозь тебя продет.

 

Качели

 

Вдоль моря длинные прогулки,
Прилив морской, наплыв людской.
И вот я в Мёртвом переулке,
В твоей посмертной мастерской.

Какие столкновенья красок,
Безумства масла! Тот предел,
Где лица не имеют масок,
А души не имеют тел.

Качели на верёвках красных,
На них качается печаль, –
Вся серая, два глаза разных –
Кто эта женщина? Не я ль?

Сейчас ногами оттолкнётся
И вылетит из полотна
К тем берегам, где светит солнце
Внутри лилового пятна,

Где ты живой и невредимый
И я бесстрашно весела,
Где наши дни неисчислимы
И волнам, волнам нет числа.

 

* * *

 

Лазурно-изумрудное сиянье

Всегда, где сад, особенно где лес.

Стволы – земной юдоли достоянье,

А листья – достояние небес.

 

И птиц федеративная держава

Вьёт гнезда на земле и в облаках,

И, как у нас, их певческая слава

Основана на разных языках.

 

И не грозит им участь Вавилона...

Об этом мне и говорить грешно,

Мне, не постигшей главного закона,

Как отличить от зеркала окно.

 

Мне всё одно – в себя или наружу

Глядеть, поскольку вижу я всегда,

Как изумрудный свет втекает в душу

И как душа взлетает из гнезда.

 

 

* * *

 

Любовь пылает не во мне –

В Неопалимой Купине

Горит бездымленно.

 

Рыдает слово не во мне,

А на натянутой струне

Псалма Давидова.

 

Надежда зреет не во мне,

А в искупительном зерне

Земли божественной.

 

Сияет вера не во мне,

А в очистительном огне

Звезды Рождественской.

 

20 июля 2009

 

* * *

 

Мы остановимся на том,

Что обезлюдел этот дом.

Бог весть, где странствует душа,

Забыв и про уют домашний,

И про камин, где, вороша

Золу, искала день вчерашний.

 

Ещё не протекает кров,

Ещё горит в сосудах кровь,

Ещё и голова – сосуд.

Да вот ушла душа-жилица…

Зачем, – вершить ли самосуд

Иль в тело новое вселиться?

 

Но этого не знает мозг,

И то не знает, что он мост,

По коему невесть куда

Невесть зачем душа спешила.

Из пресных глаз течёт вода,

Трещит суставами стропило.

 

1 июня 2009

 

* * *

 

Мы, русские, на мифы падки.

Хоть землю ешь, хоть спирт глуши,

Мы все заложники загадки

Своей же собственной души.

 

Змею истории голубим,

Но, как словами ни криви,

Себя до ненависти любим

И ненавидим до любви.

 

Заздравные вздымая чаши,

Клянём извечную судьбу, –

Болит избранничество наше,

Как свежее клеймо во лбу.

 

2000

 

На краю окружной

 

Что ещё сказать на краю

Окружной, где черна пыльца?

Я придумала жизнь мою

От начала и до конца.

 

Что сказать на краю утра,

Прохимичевшего зарю?

Я, быть может, лишь тем хитра,

Что нисколечко не хитрю.

 

Что ещё на краю сказать

Окружной, где крови – алеть?

Научились мне доверять,

Разучились меня жалеть.

 

На мормышку рыбка клюёт,

На доверие клюю.

Так о чём же рыбка поёт

У погибели на краю?

 

* * *

 

На слова мой век разменян

И летит, как вьюга:

Друг от слабости надменен –

Пожалею друга.

 

Я не вследствие недуга

Жалостью крылата:

Спесь бессилием чревата –

Пожалею брата.

 

В нищете гнездится злоба –

И сестрицу злую

Пожалею, – в глаза оба

Песней поцелую.

 

Грех на святости алеет –

Оставляет метку, –

Пожалею, пожалею

Я свою соседку.

 

А за то, что в зимнем бреде

Правда еле тлеет, –

И меня на этом свете

Кто-нибудь жалеет.

 

1999

 

* * *

 

На этой кухне падает, как снег,

Извёстка с потолка, и перекручен

Над мойкой кран, и капает вода,

Озвучив времени атумный бег, –

Кран отмерять минуты и года,

Под стать часам песочным, не приучен,

А стрелка на будильнике – лишь знак

Безвременья. И если Пастернак:

«Какое бы, – спросил, – тысячелетье?»,

Ну что бы я ответила ему,

Природы русской певчему ребенку?

Наверное б, сказала: это – третье

До Рождества, о коем никому

Не ведомо в Давидовом дому

Или волхву мерещится спросонку...

 

* * *

 

Дочери

 

Недалеко от бухты

В пору большого клёва

Я разбросала буквы,

Ты собираешь слово.

 

Быль это или небыль?

Возле воды – всё просто:

Я разбросала пепел,

Ты собираешь звёзды.

 

Тысячелетий возраст

Около моря проще:

Я разбросала хворост,

Ты собираешь рощи.

 

Море. Метаморфозы.

Мысли, близкие к тайне.

Я разбросала слёзы,

Ты собираешь камни.

 

15 июля 2009

 

 

* * *

 

Ничего – ни строки, ни словечка,

Ничего, точно я умерла.

Лишь табачного дыма колечко

Над углом раздвижного стола.

 

В синей гжели кофейная гуща.

Ничего, – ни словечка о том,

Как сияет июньская куща

За прозрачным, как сердце, окном.

 

В этом сердце две маленьких птички

Говорят меж березовых свеч,

И похожи они на кавычки,

И прямая таинственна речь.

 

Я две вилки воткну в удлинитель –

Чайник, лампу, раскрою блокнот, –

Ничего. Видно, ангел-хранитель

От меня же меня бережет.

 

1994

 

* * *

 

От девочки, сидящей в позе лотоса,

От девочки, не знающей о йоге,

Я ухожу, оставив отсвет логоса

И музыку бесформенной дороги.

 

И пахнет море осетровым паюсом,

И от тяжелой нефти кареоко.

Я ухожу под одиноким парусом,

Сама, как этот парус, одинока.

 

От девочки, сложившей ноги лотосом,

Я ухожу, а девочка не знает,

Что овладеет в жизни только голосом,

Которому лишь море подпевает.

 

1 июня 2009

 

* * *

 

Оттуда, где римлян пугали галлы,

Где ветви хитрей корней,

Вернись ко мне, читатель отсталый,

И присмотрись ко мне.

 

Между раскроек Третьего Рима

Не подымусь с колен, –

Кровопролитие неистребимо

В периоды перемен.

 

Я расскажу тебе небылицы,

Пугаясь своих же слов:

Цивилизованные убийцы

Выросли из рабов.

 

Но Рим твой ещё не умер на карте,

И град мой не стёрли с карт.

Меня подстрелили, но в этом факте –

Меньшая из утрат.

 

Всмотрись! Ещё не смертельна ранка.

Но вряд ли припомнишь ты,

Как из туники патрицианка

Выкраивала бинты, –

 

Розой алели иль кровью алой?

Мимо меня пройди!

Ты ведь и скор, поскольку отсталый, –

Прошлое – впереди…

 

14 июля 2009

 

* * *

 

Под берёзой на скамеечке

По её пишу линеечке,

И хоть время пахнет бойнею,

Мне становится спокойнее:

Разлинованное дерево –

Суть страданья одинокого, –

В нём чутье почти что зверево,

В нём слеза почти что богова.

 

Под созвездием Пса

 

Ночь не наносит глазам ущерба,

Хоть обжигает искрой падучей,

Будучи кошкой, землю и небо

Ночью я вижу гораздо лучше.

 

Созвездие Пса за мною в погоне

Зря пребывает – неуловима,

Ныне на мраморном я балконе

Древнеприютного Ерусалима.

 

Евреи собак не держали, к тому же

Им любы египетские химеры, –

Днём я внутри, а ночью снаружи

Не потому, что все кошки серы.

 

Созвездию Пса улыбаясь с ехидцей,

С тенью играю от кипариса

Иль за почтовой охочусь птицей

С первою весточкой из Мемфиса.

 

Весть из отечества, в чьём дизайне

Храмовом я повредила ногу.

Тайна язычества в том, что втайне

Служит оно единому Богу.

 

Гибкий мой ум с рассеяньем свыкся,

Есть и в Исходе моя повадка…

Вот и кажусь загадочней сфинкса,

Ибо сама для себя загадка.

 

1998

 

* * *

 

Почтовый ящик – как скворцов обитель,

Он из досок и к дереву прибит.

Но ни один эпистолы любитель

Писать мне не спешит.

 

Февраль. И до скворцов ещё так долго,

Лишь глупенькая белка иногда

В почтовый ящик сунется без толку,

Откуда в нём еда?

 

Почтовый ящик или же скворешник, –

Всё может петь – от писем до скворца.

Пою, и мрёт во мне мятежный грешник,

Идущий на Творца.

 

Так больно одиночество даётся,

Так больно бьёт словотворящий ток,

Что мнится мне: вот так из богоборца

Рождается пророк.

 

2000

 

 * * *

 

Продолжается время распада,

Еле теплятся совесть и честь.

Как ни грустно, я всё-таки рада

Жизни какой ни на есть.

 

Ах, как тихо в июньской дубраве,

Ах, как громко птицы поют

О своём неотъемлемом праве

На перелёт и уют.

 

Тишина – не отсутствие шума,

Тишина – состоянье души.

Но горящий глагол Аввакума

Жжёт моё сердце в тиши.

 

Ну куда мне податься, куда мне...

Я не знаю, где ты и где я, –

Не оставила камня на камне

Чёрная память моя.

 

 

* * *

 

Рассвело, расступилось, настало,

Снизошло по златому лучу.

Я об этом ещё не сказала,

И о том я ещё промолчу,

Что столпилось, сгустилось, пропало,

Седовласой петлей завилось.

То и это – ни много ни мало –

Мною жизнью и смертью звалось.

Божий крест – неужели всё тот же?

И я слышу на стыке веков

Со столичных балконов и лоджий

Упреждающий крик петухов.

Не второе ль пришествие ждётся?

Неужели предаст ученик,

А другой ученик отречётся

Под петуший отчаянный крик.

 

Свеча

 

Горит свеча, не видя ничего –

Ни Матерь Божью, ни её Младенца,

Свеча слепа от света своего,

От фитильком пропущенного сердца

 

Сквозь стеарин. Но слышит, как молюсь,

В словах одних и тех же повторяясь:

«Прости, Господь, помилуй нашу Русь!»

И чувствует, – молюсь, над ней склоняясь.

 

И лишь когда свеча почти сгорит,

Черноресничным всмотрится огарком

В два лика, пред которыми стоит, –

И свет свой обнаружит в нимбе ярком.

 

Отметит мельком то, что я жива,

Что, в сущности, одно творили дело:

Я пыл души влагала во слова,

Она во славу Господа горела.

 

1999

 

* * *

 

Словно начало жизни, начало дня.

Кофе, тетрадь, молитва и сигарета.

Это потом начинается колготня

Всякого рода и до скончания света.

 

В лампе, чью кнопку ты нажимаешь с трудом,

Ибо уже проглотила две сонных пилюли,

Чтобы не спятить от пережитого днём...

Благословенно и это утро в июле:

 

Дождь за окном, предоставленный сам себе,

Кажется, что и к тетради перпендикулярен,

Льётся, не думая о предстоящей борьбе

С пылью, асфальтом, пятой, – и судьбе благодарен.

 

Пересекаются капли дождя и слов.

О как чудесно их утреннее перекрестье!

Ну, а потом ты готова, и дождь готов

Жить под ногами у всех, в колготе и в безвестье.

 

Да и, признаться, ты рада доле такой, –

Что только кнопка от лампы тебе подвластна,

Что лишь подушку давишь своей щекой...

Раннее утро, как раннее детство, прекрасно.

 

Сожжённые слезы

 

Я сожгла свои слёзы на дне глазном,

На сетчатке остался пепел,

Чтобы гость незваный в дому моём

Их не видел, и друг их не пил.

 

Я могла бы слезами землю залить

Перед тем, как в небо отчалить.

Но к чему мне недруга веселить

И к чему мне друга печалить.

 

* * *

 

Тебя тащили в эту жизнь щипцами,

Щипцовым и осталась ты дитём,

Вот и живёшь между двумя концами –

Недорождённостью и забытьём.

 

Вот и живи и не нуждайся в сходстве

С тебе подобными. Какая дурь

Не видеть благости в своем юродстве

Среди житейских и магнитных бурь.

 

Ищи угла, огрызок жуй московский.

Непрочная, тебе ли в прочность лезть?

Есть у тебя заморские обноски,

Даже кольцо салфеточное есть.

 

Переводи на пузыри обмылки,

Дуди в необручальное кольцо.

Ну что тебе охулки и ухмылки,

Да и плевки не в спину, а в лицо?

 

Ты погляди, как небеса глубоки,

И как поверхностен овражий мрак,

И научись отваге у сороки,

Гуляющей среди пяти собак.

 

Как барственна походочка сорочь

Средь пригостиничных приблудных псов!

Я расстелю тебе и этой ночью

Постель из лучших подмосковных снов.

 

* * *

 

У тайны нет загадочной повадки,

Она проста, как мой житейский сон,

Где яблони стоят в своем порядке

И муравьи свой строят Вавилон.

Сокрыт ромашкой телефонный кабель

И муравьиный Вавилон сокрыт...

Еще мне снится, что воскреснет Авель

И Каина ревнивого простит.

 

Утро такое

 

1.

 

Утро такое, что ветер пропах жасмином

Да и сиренью.

Время такое, что словно на поле минном

Жду со смиреньем

Взрыва. Но разве можно в утро такое

Думать такое?

Ветер жасмина, ветер сирени, ветер левкоя,

Ветер покоя.

Утро такое с веком в испарине смерти

Не совпадает.

С чем мы вступаем в тысячелетие третье,

Ветер не знает.

Разве что сердце – дрожащая роза –

Мыслит тверёзо

В утро такое, где лучше б не думать о взрывах

Разного рода.

Небо – в надрывах, во вскрытых нарывах

Матерь-природа.

 

2.

 

Ветер жасмина, ветер сирени, ветер левкоя,

Ветер покоя

В противоречье с враждой людскою,

С лютой тоскою.

Утро такое с временем родины бедной

Не совпадает, –

Время разбоя, время тротила, радиобездны...

Рёбра бодает

Сердце – рогатая роза, роза терпенья,

Роза раденья.

 

 

* * *

 

А.И.Солженицыну

 

Что за мельник мелет этот снег,

Что за пекарь месит эту вьюгу?

Делается волком человек,

Волком воет да на всю округу.

Где же лекарь русскому недугу?

 

Ничего я нынче не пойму,

В голове ни складу и ни ладу.

Ломтик льда я за щеку возьму,

Глядь – и подморозится надсада

Хоть на миг... А большего не надо.

 

* * *

 

Что поделаешь, сдвинут рассудок по фазе,

Вбиты между делами и мыслями клинья.

Мало кто за собой оставляет оазис,

Мы идём, за собой оставляя пустыни.

 

Мы идём, за собой оставляя потопы,

Мало кто за собой оставляет дорогу,

Вдоль которой хлеба, и небесные стропы

Держат ангелов, чтобы продолжить эклогу.

 

Мы идём, за собой оставляя руины,

Мало кто за собой оставляет хоругви…

И в глазах то одни, то другие картины,

А в стихе буква нехотя тянется к букве…

 

27 июня 2009

 

* * *

 

Эта старуха устала, устала быть молодою, –

На побегушках у всех и у всех под рукою –

Лекаркой, банщицей, стражницею и связною,

Грелкой душевной и книжицей записною.

 

Так что не троньте ее, не троньте, не троньте,

Как опустевшую гильзу на жизненном фронте,

Так что оставьте её, оставьте, оставьте,

Как отшумевшую воду на шумном асфальте.

 

* * *

 

Уста работают, улыбка движет стих...

Мандельштам

 

Я возвращаюсь в разговор о Данте,

Уста работают, улыбка движет стих

О вряд ли управляемом десанте

Пыльцы космической и бабочек ночных.

 

Жизнь не игра. А всё-таки блефую,

И вместо козыря – шестёрок мошкара.

Зачем нащупываю точку болевую,

Когда последнюю поставить бы пора?

 

Но и в последней жизнь и смерть, поверьте,

Пересекаются, не образуя крест,

И через голову пустынноглазой смерти

В луга стигийские свершаем переезд.

 

* * *

 

Я речами сыта ветвистыми

И делами сыта бесславными, –

Раб крадёт, и грабит хозяин.

И по горло сыта убийствами

Заказными да и державными

От Москвы до самых окраин.

 

Всё ж надежду мою не выветрить

Да и веры моей не вытравить

Солью лжи, сулемой событий.

Слёзы жгу, – как на коже мебельной,

На глазах лежат пылью пепельной, –

Не глядите в глаза, не глядите!

 

Не глядите в глаза мои пыльные,

Твари тёмные, светы небесные,

Не глядите, Авель и Каин.

У меня ведь силы стожильные,

И, конечно, нервы железные,

И, конечно, сердце что камень.