Инга Мацина

Инга Мацина

Сим-Сим № 31 (56) от 11 ноября 2007 г.

Подборка: у меня к тебе – сын

эволюционное (мизинчик)

 

когда-то меня не существовало совсем

а потом у вас были такие смешные лица

когда доктор сказал сдвигая на нос пенсне

что я есть

но пока не длиннее ногтя

на мизинце

подросла и когда август пошел на слом

и в окно акушерской стучались порывы ветра

я оставила матери пустоту под ребром

появилась

три двести

пятьдесят один сантиметр

и меня угощали грудью зачем-то водили в храм

и таскали в несреднюю школу в любую погоду

говорили что я ребенок и проецировалась на экран

эта нелепость

целых двадцать два

года

 

а потом превратилась в голос удивительно ломкий и хрупкий

возникающий сквозь расстояния посреди телефонной трубки

голос смешной удивленный и нервный и странный

минующий легкие горло и диафрагму:

 

мама ты слышишь меня алло мама

у меня да по-прежнему все хорошо

да здорова да все у меня очень правильно

только застряну не дома немного еще

может на пару ночей а может и навсегда

в соседней квартире в других городах

да на сколько терпения нервов и денег хватит

а потом отправлюсь в тартары на кудыкину гору с печи на полати

на дно фудзиямы на марианской впадины верхотуру

или если очень захочется –

в литературу

 

да мама я буду звонить

и присылать нарочито смешные приветы с нарочными

подгоревшую булочку собственного производства

трусы носки постирай если сможешь

и книжку на память

свою

первую

с автографом автора

 

и неважно что она в толщину

вряд ли будет больше

ногтя на мизинце

 

отчаянное (без)

 

у меня минералка без газа

и зеленый чай без сахара

сигареты без никотина

и коньяк alcohol-free

и гранит науки без разума

и любовь без присутствия сердца

и естественно секс без оргазма

и даже порой без мужчин

 

и чувства к тебе

без присутствия тебя

 

и только чайник со свистком

а фиг ли толку

 

разлюбовное

 

я бесспорно тебя разлюблю

если только узнаю что это ты повесил хусейна

это ты предал Христа

это ты устроил дефолт девяносто восьмого

и карибский кризис твоих рук дело

это ты придумал заглючивший windows

и атомный реактор

это тебе грозит мокрая статья

за убийство мертвого моря

и те самые руины замка –

это тоже все ты

 

я тебя разлюблю

если только узнаю

что это ты виновен

во всех этих грехах

и семи смертных

 

или если увижу тебя

с любимой женщиной

с кольцом на пальце

с младенцем на руках

 

но это кажется более невероятным

чем хусейн и Христос

вместе взятые

 

добрососедское

 

мой дом всего лишь музыкальная шкатулка

поделка подделка китайского мастера

злая игрушка со сбившейся программой

 

соседи слева вечные дворники начинают день

в пять утра а летом полпятого

криками гомоном стуком лопаты и лома

голосом сонного телевизора

со сломанным регулятором громкости

 

соседи снизу вечные истерики завершают день

вечно разбираются кто кому должен

кто что потерял кто дурак и почему

по мне так все они идиоты и без причины

и еще они поют под караоке когда им хорошо

а мне автоматически становится худо

 

соседи справа который год растят младенца

а он все кричит и кричит и кричит

своим хриплым надрывным просящим голосом

и мне кажется никогда он не вырастет

никогда не заговорит голосом человеческим

 

а у соседей сверху который год умирает бабушка

и все никак не может умереть

все стонет и стонет все просит чего-то невнятно

я знаю она никогда не умрет

и вечно я буду слушать эти стоны боли

похожие удивительно на стоны наслаждения

 

и я схожу с ума заглушая их

чтением стихов вслух однотонным боем

по струнам гитары по нервам

по трубе батареи

фугами баха и громкими матершинными фигами

в пол в потолок влево вправо

а они собираются тихо и слушают

как будто я говорю что-то умное

 

и когда замолкают соседи

я слышу лишь бульканье настенных часов

шум собственной крови стук сердца в ушах

какой-то хаос внутри дикую полифонию

я слышу себя и мне страшно

 

уж лучше бы соседи орали все разом

днем и ночью утром и вечером

не прерываясь ни на единую минуту

 

рыбное

 

эта история в уста из уст

вхожа

расхожа

некто сын Человеческий

быть может

Божий

вечерней порой

под высокой горой

насытил толпу

проповедями хлебами и рыбами

коих было соответственно

одна пять и две

говорят Его звали Христом

 

а рыбки плавали рыбы гребли

рыбы плавали рыбы рубли

 

а две тысячи лет спустя

на городской околице

мешая церковнославянский с нотой ля

бабка на телевизор молится

о новоявленный наш христос

бородатый единорос

насыть и напои меня вдосталь

а без проповеди быть стало

обойдемся

накорми меня досыта

напои меня допьяна

молока из крови сотвори

и налей

мне на пенсию

ровно в две тыщи

рыблей

 

регенерация

 

площадь горького

время горькое

восемнадцать пятнадцать

час пик

час зонтиков и нахальных пальцев

которыми по спине шлёп и тык

час голосов автозаводских

возвращающихся домой:

«куда ты прешь со своими крыльями?

сложи их сейчас же немедленно

или плати за проезд

за себя и за каждое крыло

по отдельности

итого двадцать семь рублей!»

 

мимикрирую

прикидываюсь шлангом

прикидываюсь человеком

с маленькой буквы ч

на часах продолжается время Ч

складываю не складывается

не зонтик же и не пасьянс

говорю извините пожалуйста

я не специально оно само выросло

но никто не желает слышать

и дверь резиновым скальпелем

под громкий собственный шлепот и пых

срезает оба крыла

 

дверь закрывается едем

но чаще стоим

полтора часа балансировки

на кончиках пальцев на кончиках нервов

по спине пот и кровь

в ушах людской балаган

едем домой

 

а дома – лицом в подушку

с неистовым криком: были же!

с неимоверной легкостью

за левым и правым плечом

а мозг сообщает теперь мол удобно

лежать на спине поглощая трехтомные книжки

ремарка кундеры гессе и прочих других

ложусь проверяю и правда удобно

читаю и чувствую как через свежий шов

пробивается пух и перо как из плохого наперника

регенерирую

...хо-ро-шо...

 

межстоличное (финальное)

 

не поеду жить в москву мама

запутаюсь там в паутине метро

сгину приправой в стакане

бомжовской лапши

стану табличкой рекламной

которую

носят на груди гости

из ближнего и дальнего зарубежья

превращусь из скво в СКВ

стану мелкой разменной монеткой

которую с размаха бросит турист

с плеском в канал имени москвы

со звоном на нулевой километр –

дабы вернуться

плохая примета

 

не поеду жить в москву мама

поеду умирать в Петербург

не спеша постучу каблуками

по граниту параллельно Неве

поцелую грифона

в прогретый на солнце затылок

положу ему в рот карамельку

потру ему зуб загадаю желанье

которому просто не останется

времени сбыться

а потом попрошу лучшего друга

отвести меня в двор-колодец

поиграть на губной гармошке

накликать пронизывающий

серый дождь

который мне скажет: по-ра!

 

и я попрощаюсь с другом

дам – ему на память – дешевый портвейн в бутылке

и – мне на беспамятство – желтую краску в банке

и попрошу замазать и входы и выходы

вначале крест-накрест потом капитально

намертво

 

и что мне останется

четыре стены вокруг

и один лишь выход

наверх

 

-го

 

я тысячу лет пребывала в состоянии

имаго

высовывала из кокона любопытный нос

и думала

еще не время

а потом неожиданно время пришло

 

и я родилась ребенком

индиго

возводила числа в многозначную степень

извлекала кубические корни из квадратных субстанций

читала романы толстого справа налево

и слева направо для расширения кругозора

имела прочные связи с тонкими мирами

и очень тонкие связи с миром обычных людей

 

а потом ребенок индиго стал индейским духом

вендиго

духом вечного голода говорящим голосом ветра

что зовет за собой заблудившихся

тихим шелестом в кроне вечнозеленых деревьев:

следуй следуй за мною путник по моим еле видным следам

у меня горящие ноги у меня ледяное сердце

я не стану тебя убивать я тебя поцелую в висок

подарю тебе дрожь в ломких пальцах

и глаза что прозрачнее и холоднее льда

и отправлю обратно с миром

тебя будут бояться дети и кошки

тебя будет преследовать тихий пугливый ропот

это он повстречался с вендиго

 

но очень скоро я постарею этот мир мне объявит

эмбарго

тайфуны цунами теракты

и прочие форс-мажорные обстоятельства

согласно заключенному договору

этот мир просто спишет меня со счетов

 

и я стану черным скукоженным камушком для японской игры

го

буду лежать на доске и думать

еще не время

а время придет незаметно

слева направо справа налево по или против часовой

и придет белозубый младенец что не знает правил игры

он сметет меня влажной и пухлой ладошкой

за пределы игральной доски

... он умеет в два года в уме вычислять интегралы

но не знает где пролегает граница между светлым и темным

между подобием жизни и видимостью смерти...

 

* * *

 

мы растем

обзаводимся заводами

пароходами

бмв тойтами шкодами

выходами входами

незаконченными высшими школами

неразборчивым штампом в паспорте

нерасцветшим цветком папоротника

двухместным супружеским ложем

целлюлитом растяжками на коже

и прочими радостями жизни –

тоже

обрастаем как дно корабля

ракушками детишками

неосиленными книжками

неоконченными вышками

подгоревшими пышками

и прочими плюшками

а кончается все до банального просто

прекращается рост – и болезнь роста

превращаемся в старых беззубых монстров

совершаем на здоровье большие растраты

покупаем стесняясь массажер для простаты

а дальше все будет ужасней и проще

упакуют наши сухие мощи

в гроб из плюша для тех кто поплоше

в цельнодубовый для тех кто крут

и финиш

 

у меня нет ни шкоды ни фабии

у меня одни лишь сплошные фобии

что все будет так как у всех

вышка ракушки сгоревшие плюшки

на щечках игривые шпанские мушки

дежурный минутный секс перед душем

дежурный минутный секс после душа

беременность памперсы эсмарха кружки

старение дряхлость

гробик из плюша

и финиш

 

а я сижу – и пишу стихи

хоть какое-то вложение

в слегка иное посмертие

 

* * *

 

у тебя ко мне страсть

у меня к тебе страх

что какая-то я не такая

угловатая неумеха

 

у тебя ко мне секс

у меня к тебе смех

нарочитый

пусти не надо же

 

у тебя ко мне стон

у меня пятьдесят или сто

слов

ласковых

 

а ты и не слышишь

спишь уже

ну и ладно

 

...у тебя ко мне – сны

у меня к тебе – сын

 

Январь-сентябрь 2007.