Инга Даугавиете

Инга Даугавиете

Четвёртое измерение № 11 (323) от 11 апреля 2015 г.

Подборка: Вся жизнь – на единственном языке...

Колыбельная

 

 Помню, мама всё качала сестру –

«Будет принц тебе, красавица, спи...»

Обещали снегопад поутру,

станем завтра динозавра лепить.

 

– Сказку, мама! Где коза-дереза!

– Помню бабушку, иконы в углу...

Хорошо бы научиться  вязать,

Будем петли пересчитывать вслух.

 

Сказку? Жил да поживал добрый царь...

От сестры четвёртый год нет вестей.

Перепутал наш Создатель сердца,

Дал не тем! И пользы что в красоте?

 

Мать на кухне допивает вино,

Скорбно смотрит (как всегда!) в потолок.

За конфетами пойдём в гастроном,

– Сказку?

Жил когда-то Бог... добрый Бог.

 

* * *

 

Можешь гадать (опять!) на кофейной гуще,

Или – по новой – перестилать постель.

В гулком дворе – бессчётно – котов орущих,

А в коридоре – вопли чужих детей.

(Не вспоминать, коридором какой больницы

Шла вoсемнадцать вёсен тому назад.

Сколько проклятых лет продолжают сниться

Доктора обезумевшие глаза)

К микрорайону тихо крадётся полночь,

Ладно, подружка, выпей. Потом – прости.

Кто был отцом? И цвета волос не помнишь.

(Если бы не порвался презерватив!...)

Не угадаешь. В гуще сюжетных  линий –

Что-то удачно, а где-то – давало сбой.

(Если бы муж (второй!) не мечтал о сыне!

Если бы он потом не ушел к другой!)

Девочка, все – уходят. Всегда – уходят.

Папа и мама, дети, мужья, коты.

Лучше давай – в который раз – о погоде,

Кофе в китайской чашке давно остыл,

Карточный домик надежды бессильно рухнет

Под бесконечным «если бы... он... а я...»

В эту минуту мы всё равно б на кухне

Вместе с тобою пили плохой коньяк.

 

СМИ

 

И скажет богатый – не в деньгах счастье!

И ты поперхнёшься водой из крана.

Сметая осколки цветастой чашки,

Прислушаться – дочка играет гаммы,

Пожалуй, лучше б терзала Листа.

В немытых окнах – огни пилона,

И толку в классном твоём английском,

Когда на билет – что на Марс, что в Лондон,

Не хватит. Глянь-ка – ломая руки –

Кинозвезда – о четвёртом муже.

А мама... маме не только внуки,

Ей даже ты много лет не нужен.

И снова – диктор. И кто-то плачет.

...Принцесса едет в собор – венчаться,

Ликует Лондон. Соседский мальчик

Заходит к дочке.

 

Да Бог с ней, с чашкой!

 

* * *

 

– Помнишь, соседка была, говорила «Алла..!»

И замирала, к небу подняв глаза.

В нашем квартале (пять минут от вокзала),

Жить без молитвы было никак нельзя!

 

Здесь Богоматерь на трёх языках просили

(Все, говорят, дороги приводят в Рим!)

Выпив, кричал Иван, что светлей в России

Солнце… седой раввин соглашался с ним.

 

Плыл над кварталом запах вина и хлеба,

Послевоенный запах, хвала Богам!

В городе нашем дороги взмывали в небо,

Бережно огибая последний храм.

 

Материнская любовь

 

Вновь её голос в трубке – приезжай, поговорим,

Дескать, скучаю, давно не виделись и т.д.

(И дрожит струна, взводят курок (раз-два-три),

Пепел Содома падает на Эдем).

 

Конечно, приеду. Деваться некуда – всё же мать,

Не сбежать (развестись и забыть – не муж),

Конечно, было бы проще – строкой письма,

И ни марки, ни адреса чтоб письму.

 

Приеду, шёпотом – точнее – просто приду,

Ведь за углом и бываю там каждый день.

И услышу с порога (как всегда!), что я дура из дур.

И всё у меня абсолютно иначе, чем у людей.

 

И, опять – что говорят про меня, где и когда,

И тетя Маня, и – кузина Этель,

А я буду смотреть в потолок, так смотрят назад,

Считая столбы в убегающей пустоте.

 

И под ровный гул привычно-знакомых слов

Я помолюсь за Маню... в который раз...

Пусть ей будет там, где она сейчас, тепло,

Бездетная злыдня, но маме была – сестра.

 

Кузина Этель моет в больнице полы,

Зато в Нью-Йорке (дурдом – он дурдом везде),

Замужем! (муж зануден сильно и лыс,

Но дело не в этом, а в том, что я – не у дел.)

 

Часы на стене – почему-то совсем не ползут

Противные стрелки!.. Внезапная тишина –

Она дрожащей рукой вытирает слезу,

И – последняя фраза – «Ведь ты у меня – одна!» –

 

Ложится – камнем, точнее, последним штрихом,

Стежком в полотне, картине осеннего дня.

И, кутая горло связанным ею шарфом

Думать – одна... как и ты – одна у меня.

 

* * *

 

Расцветает вновь во дворе миндаль,

Пахнет воздух солью, а чем ещё?

Загадать желанье (кругом вода!)

И швырнуть монету через плечо.

На любом языке умолять святых,

Потому что пятую ночь – без сна.

На румынской церкви дрожат кресты,

И поёт молитву свою волна.

Сколько их, молодых, уходило в ночь?

Пожелайте плаванья кораблю!

Подливает греческое вино,

Рассуждает о курсе чужих валют,

У него пятистенок – двойной кирпич,

А теперь – сыновей и жену – пора,

И ложится на стол (помолчи, стерпи!)

Тяжкий перстень старинного серебра.

(Заклеймят, а после – рожать рабов).

Пять судов в порту, проститутки – в бар...

Говоришь, вот это и есть – любовь?

Говоришь, вот это и есть – судьба?

Простыня полощется, словно бинт

(Честь невесты, дескать – снегов белей!)

Пусть не можешь выбрать, кого любить,

Только вправе всегда выбирать – с кем лечь!

(Полыхать тебе на ветру свечой.) 

Опрокинут стакан, дребезжит кольцо.

Выдыхает море песок и соль...

 

Он – в который раз – проверяет счёт.

 

* * *

 

в этом доме, городе, в этой, мой Бог, стране,

где всплывает солнце над крышами ровно в шесть,

произносят «о да, быть может», а значит – нет,

по ночам – блестит луна, что твоя мишень,

 

здесь другие забыли, ведь легче вот так – забыть,

то, что было каких-то несколько дней назад.

потому что быт – он в любой точке мира – быт,

и всего-то дел – готовить, стирать, вязать,

 

поливать столетний кактус у входа в дом,

(говорят – цветёт, да толку – что говорят...)

 

над пустым листом бумаги дрожит ладонь

раскалённым утром мёртвого сентября.

 

* * *

 

Снова приснятся шпили и купола.

Где родилась? Вопросы немых анкет.

Это какой же надо иметь талант,

Чтобы всю жизнь – на единственном языке –

Петь, молиться, плакать и проклинать.

Чтобы земля и страна, и язык – одно?

 

...Вижу двадцатый год – в иноземных снах –

Шпили и купола накрывает ночь.

Господи! Я с тобою давно на ты,

Не на коленях, Отче, глаза в глаза.

Помыслы неуклюжи, слова – просты.

Но ведь зачем-то такую меня – создал?...

Тучи вдоль горизонта. Дождись грозы,

Дышит золой и дымом декабрьский час.

 

Только одно осталось – родной язык,

Слово – на слух и вкус, и строка – на глаз.

 

Сотворение мира

 

Серебром – смотри – оливы

Отливают на закате,

Тает солнце торопливо

Тонким ломтиком цуката.

Положив ладонь под щёку,

Спит уставшая Мария,

Луч заглядывает в щёлку.

 

Носит сына, говорили...

 

* * *

 

А выбора нет и не будет – носи, рожай.

На листьях оливы – смотри! – серебрится пыль,

И снится камень, хищная плоть ножа,

Нашедшая цель. Стотысячный вздох толпы,

Всегда, ты слышишь? За веру, вождя и власть,

(Учить надеялась мальчика  – алеф, бет),

Зачем богам превращать эту землю в плац,

Как будто мало для битвы им – всех небес?

Молился город на тысяче языков,

Швырял, смеясь, убогим свои гроши.

 

И снилось – солнце над миром стоит высоко.

Идёшь босиком, на голове кувшин.

 

Осень

 

Чем дольше веришь – тише слова молитв.

Светлее ночь. Размереннее строка.

Невероятно ярок осенний лист,

И растекается в рамке небес закат.

 

Из города – все дороги ведут к воде,

(Чем ближе дюны – пронзительней синева),

И в янтаре тает короткий день.

Всё – забывай. Намеренно – забывай!

 

Касается края воды золотой клубок,

Идёшь, почти не касаясь седой земли....

 

И вдруг понимаешь, как равнодушен Бог.

И как – нечеловечески – справедлив.