Инга Даугавиете

Инга Даугавиете

Четвёртое измерение № 24 (264) от 21 августа 2013 г.

Подборка: Мне – мало!

* * *

 

Только ей, потому как женщина, только так…

А над головой лохматые плывут облака,

в доме – стакан молока на столе, в духовке хлеб.

Замирать от запахов в до боли родном тепле.

 

Только ей, потому что мать … может – поймёт.

Всю жизнь – по кромке, по краю. Ломкий лёд

под ногой. Закрывая глаза, закусив губу –

ей без слов рассказать. Пожаловаться на судьбу.

 

Но ничего не просить. Потому что… именно так.

Ну, может чуть-чуть, для внучки (коса, ямка у рта).

 

Слепые глаза на иконе в углу заливает закат,

а в небесах – растекаются – облака.

 

* * *

 

Слово «любовь». Пересчитай – шесть букв…

Всего ничего… Развешиваешь бельё.

Не рассказать, как застывает звук,

Когда ты ночью – всем телом – имя моё.

 

И – ни в одном – любом – языке земли

нет и не будет – слов, тем более – фраз.

Что мне – Шелли, Бодлеры и Низами,

если небо – всегда – цвета твоих глаз.

 

Даром поэты – дескать, вулкан... пожар…

Знаки не лягут на белый простор листа,

чтоб рассказать, как наши ладони дрожат,

сплетаясь на белом яблоке живота.

 

И как сердца – опять – пропускают такт.

 

* * *

 

Опять окно распахиваешь в ночь.

Пить запахов прозрачное вино,

пытаясь угадать происхожденье

невероятных звуков, странных нот,

что заполняют чашу наших снов…

Так в миску нищего – серебряные деньги

ложатся. Ночь. Распластанный плацдарм

двора. И – засыпают города,

опалены дыханием дракона.

Как вздрагивает тонкий ломтик льда

в стакане! Спят в тоннелях поезда,

дыша боками яркими вагонов.

Закрыть окно. Бессонница? Тоска?

Зима или весна? Ещё стакан,

ещё – который день – бессильно прожит.

Не вспоминать, как летний луч ласкал

над черепичной крышей облака –

и горько плакал ангел чернокожий.

 

* * *

 

Привычно просыпаться по утрам.

Перебирать – слова, тарелки… мебель

передвигать, а в равнодушном небе

не облака, а радуга реклам.

Так жить – в Париже, Рио… Где ещё?

В Житомире. И всё такой же вечер,

на горизонте – купола мечетей

или костёлов. Рабби или ксёндз

угрюмо-равнодушен, как и тот,

кто… Да простятся прегрешенья наши!

Себя в себе – не расплескать – как в чаше –

в любой стране. Под небом-шапито.

 

* * *

 

Дорога – до леса, дорога – до лета,

до борта, до гонга, до – трапа дорога...

Последней молитвы – смотри – до рассвета

осталось всего лишь два слова и – Амен.

Ты меришь взаимность – детьми и годами,

рождественским утром и запахом хлеба...

Мне – мало! Ты слышишь – мне мало – над нами

сегодня ещё распростёртого неба...

 

Мне – мало.

 

* * *

 

Нарисую осенний город.

Там деревья бесстыдно-голы,

и на фоне бездонно-чёрном

застывают кресты соборов.

 

Вспоминаю. А ты – не хочешь?

Отраженье двойное в окнах.

Обозначу овалом площадь,

дом, где кошки на шпилях мокнут,

 

привлекая прохожих взгляды

и когтями скользя по стали...

Как знакомы глаза наяды,

что бессильно смотреть устали

 

на деревья, дома, трамваи,

год от года, и век от века.

Перебрасывались словами

и вопросами без ответов –

 

помнишь?! Как под теплом ладони

ночь длиннее, а день – короче,

за окном – очертанья клёна,

контур площади, и – неоном –

надоевшей рекламы строчки,

убегающие нелепо.

 

Вдалеке прозвенит троллейбус,

и опять подступает к горлу,

перехватывая дыханье,

позабытый осенний город.

Нарисованный. Безымянный.

 

Ностальгия

 

До последнего круга – ладони на стол, и – вслепую

оставлять на некрашеном дереве след ножевой...

Ты пойми, я ведь больше ничем, ну ничем не рискую –

Только телом своим. И душой.

 

До последнего тракта – таверн, итальянских тратторий,

где вино – золотая тоска в виноградном плену,

на заплёванный пол, и вжимаясь всем телом – до крови

проклинать этот город, религию или – страну.

 

До последнего слова – ни до и ни после, и вправе

лишь последний – последыш, подкидыш – чужого не трожь!

Словно камень тяжёлый в старинной гранёной оправе

на помосте швыряет к ногам... И ломается нож.

 

* * *

 

Что происходит? Листья – лавиной – вниз,

вверх – по спирали – витрины, шпили, дома…

В этом городе денежных знаков и виз

вновь наступает зима.

 

В этой стране, где день на день не похож,

и лишь во сне станешь самим собой,

невероятно, чтобы зимою – дождь

выстукивал дробь по каменной мостовой.

В этом городе, где всё – сталь, стекло и гранит,

где спустится в метро – всё равно, что сойти с ума,

я свечу задуваю. Мы снова с тобою одни,

не веришь? Лицо запрокинув к солнцу, взгляни

и поверь – в который раз – наступила зима.

 

* * *

 

Найти бы место на земле –

чтоб для меня, и для него –

в снегах, в степи...

И чтоб была река – на дно...

А вечером – бокал, вино

и до утра – стихи...

 

Чужое небо – Южный Крест

и незнакомый флаг и герб,

захлёбываясь пустотой иных пространств –

глаза горе, на серп луны –

какие ночью видишь сны?!

На языке какой страны

молитв слова?..

 

А помнишь – некогда, с моста,

что выгнулся – над ТОЙ рекой...

У тонкого – в улыбке – рта

остался шрам... А под рукой –

янтарь... Нет места на земле...

 

* * *

 

В декабре… на краю – почти на самом краю земли

вспоминать мороз и глаза на старой иконе...

Пересчитывать годы, как монетки, что в котомку легли,

словно линии на загорелой ладони.

Перебирать твои письма и вновь – надеяться...

В китайском квартале – дешёвые фрукты,

и насмешка над вечной глупостью европейца

застыла в ленивой улыбке Будды.

В декабре вернуться – через все воспоминанья и расстояния,

Увидеть в бокале давно оставленный город…

Сухими губами прошептать как заклинание –

 

С Новым Годом.

 

* * *

 

А всего-то и было, что море и небо… Не стало

ни того, ни другого… а дорога вела к океану…

О других говорить я не стану, но мне было мало

разговоров и сплетен, кому, как и что – по карману...

 

В общем, так, дорогой, – я не знаю… не вспомню… Когда-то –

и не только тебя – не поверишь, себя не узнаю…

Ты считаешь – расплата? Нет, это ещё не расплата.

Это будет – страшнее и проще, чем в сказках бывает...

 

* * *

 

Сказать «уезжай» – снова звуки вокзала застынут.

В пространстве, в пустыне. Безводно, бесслёзно, бесснежно…

А небо с овчинку покажется… даже обидно.

Подкинута к солнцу монетка – орёл или решка?

 

Из Гаммельна крыса выходит. Последняя крыса.

И всё как всегда – есть работа, но плохо с деньгами,

состарилась Золушка, истосковавшись по принцу,

собор наполняют – божественно – стоны органа.

 

Как странно – уже Рождество. И семейство в Париже

всё ждёт твоих писем, и, как ни смешно – из Марокко.

Глянь – в Гаммельне снег засыпает тропинки и крыши,

а в Мельбурне – дождь заливает мосты и дороги.

 

Всё пробует рыбка проплыть вертикально – напрасно!

Аквариум. Гомель. Твоё отраженье в овале

зеркальном… И – «Не приезжай!» – бессловесно, безгласно,

одними глазами – пытаюсь сказать на вокзале...

 

* * *

 

Если всё, как шелуху,

что слоями и слоями,

снять – подругами, мужьями

привнесённую труху.

Эти глупости анкет –

положенье, проживанье,

друг меж другом расстоянье,

цвет волос и сигарет

запах... Если всё забыть,

И глаза закрыть, как в детстве…

Ты добавишь: «И раздеться?..»

Я отвечу: «Может быть...»

 

Passing over

 

Пластина неба раскалена

до белизны. Впереди – пустыня,

а дома (только не вспоминать,

как выла соседка над мёртвым сыном)

 

Господня воля. Своих – в степи,

бесслёзно – помнишь? В снегу, в пещере.

Кто плачет? Младшенький… хочет пить.

всегда терпели, везде терпели.

 

Всего превыше – в любой судьбе –

Господне слово. Живым и мёртвым!

А солнце – яростный скарабей –

плывёт над линией горизонта.

 

Потом змея уползёт в нору,

потом – забьётся в стальном сатине

другого неба – другой паук.

Потом – обернётся цветком пустыня –

 

когда-то. Позже. Пройдут века.

На горизонте – пунктиром – скалы.

Сейчас. Намокла прядь у виска.

Ещё немного. Чуть-чуть осталось.

 

Сватовство (Иаков – Лея)

 

Глух да нем, говорю – Пусти!

Смотрит в сторону – может, слеп?

Сыновей под сердцем носить

для него?

 

Расстелю постель,

и в тепле ладоней –

горбат!

 

Кого хочешь, сестра, спроси!

Был бы брат – отказал. Богат?

Всё богатство – нож!

 

И без сил

до утра, внимая тебе –

(как прекрасна его ладонь

на груди моей). Колыбель

пухом выстелю, как гнездо.

Всё потом – сыновей рожать

(станет дочь предвестьем беды)…

 

Торговался отец, дрожа,

до прихода второй звезды.

Тронул ветер ветки олив,

странно тих домочадцев круг.

 

– Госпожа, все давно легли.

Не тебя он просил.

Сестру.

 

Суламифь

 

Выдыхаю – Нет! Всем загорелым телом

Вжимаюсь в траву. Как воздух тяжёл…

Падать в ладони ягодой спелой,

быть одной из твоих многочисленных жён?

Да что там жён… И наложницам ложе

с тобой делить. О, стареющий царь!

А мне – на земле, в траве, всей кожей,

на моём бедре – отпечаток кольца.

Бессловесной приманкой – женская прелесть,

движенье Бат-Шевы – и пойман Давид!

Затаив дыхание, мои братья смотрели

из-за деревьев. Потом – о любви

поэты, художники – всё приукрасят,

(читай – переврут), а тогда, в тишине,

обезумев от боли (после скажут – от страсти),

Суламита всем телом – НЕТ!