Илья Сельвинский

Илья Сельвинский

Нехай маты усмехнётся, 
          Заплакана маты. 
          Шевченко 
  
Она подымается на пятый этаж, 
Мелкая старушка с горькими слезами. 
Лестница та же, и дверь всё та ж… 
Но как волнуется! Точно экзамен. 
Прыгают губы. Под сердцем нудит. 
За дверью глухо звучит пианино. 
С медной таблички бесстрастно глядит 
Чужая жизнь родного сына. 
  
Здесь кухня в шутку зовётся «лог», 
«Рыцарской залой» – столовая, 
Послеобеденный чай – файф-о-клок 
(Кто его знает, что за слово?) 
И всё это комнатное арго 
Полно игнорирующего уюта. 
Она себя чувствует здесь каргой, 
Севшей на шкаф и взирающей люто. 
  
Но наконец нажимает звонок. 
Его холодок остаётся на пальцах. 
Слушает… Вот! Это стук его ног. 
Да-да. Это он. Её мальчик. 
В последний раз поправляет платок… 
На лестницу бурно вырвался Штраус. 
Я ей улыбаюсь, снимаю пальто, 
Чмокаю в щёку. Стараюсь. 
Она так мизерна. Может быть, я 
Слишком басю? Я дьявольски кроток. 
Это лучшие миги её бытия, 
Она на минуту чувствует отдых. 
И вместе с убогой лысой лисой 
С души стекают ледовые оползни. 
Её вековечное лицо 
Опять становится симферопольским. 
  
И слушаю этот милый слог, 
И крымский пейзаж оживает снова… 
Как в зимнем сене сухой василёк, 
В речи попадается татарское слово. 
Но вдруг исчезают «сенап» и «шашла», 
Лицо старушки сведено драмой: 
Слышится внучкин голос: «Мама! 
Чёрненькая бабушка пришла». 
  
И входит жена, и зовёт пить чай. 
И мы неестественно выходим из комнаты. 
Старушка идёт, как сама печаль, 
А мы с женой, как виновные в чём-то… 
И к «чёрненькой бабушке» из-за стола 
Розовая тёща встаёт и кланяется, 
Подчерица вскакивает, как стрела, 
Вспрыгивает женина племянница. 
И каждый считает, что он не прав. 
И все выстраиваются по линии, 
Как будто в воздухе летят Эринии, 
Богини материнских прав. 
Но гранд-парада почётный строй 
Старушка встречает горькой усмешкой: 
Она себя чувствует здесь турой, 
Стиснутой королевой и пешками. 
Корни обиды глубоко вросли. 
Сыновий лик осквернён отныне, 
Как иудейский Иерусалим, 
Ставший вдруг христианской святыней. 
  
А что ей почёт? Это так… По годам. 
От победителей нет признанья. 
Она лишь попавшая к господам 
Ихнего сына старая няня… 
И дымная трудовая рука 
В когтях и мозолях – рука вороны – 
Делает к сахару два рывка 
И вдруг становится как бы варёной, 
Как пронзённой мильонами глаз… 
И так ей муторно, как от болести, 
Точно рука у неё зажглась 
Огненной казнью на Лобном месте. 
И всё молчит. То ли тема узка, 
То ли напротив: миф для трагедии. 
Берёт она два небольших куска, 
Хотя ей очень хочется третий. 
И я с раздраженьем хватаю ещё 
И, улыбаясь, кладу в её чашку. 
«К чему?» Она поднимает плечо – 
И всем становится тяжко. 
Потом жена её снова зовёт, 
Уложит, укроет оленьей шубой. 
И снится ей, что она живёт 
Вместе с сыном в таврической глуби; 
Что нет у него ни жены, ни детей. 
Она в чулке бережёт его тыщи… 
К чему? Зачем? Неизвестно и ей. 
Просто так. Для духовной пищи. 
  
Потом очнётся, как от вина, 
Вздохнёт, отлежится и скажет сторожко: 
«Дал бы, сынок, сахарку старушке, 
Но только пускай не знает 
     она». 
  
И я, подмигнув, забираюсь в «лог» 
И зазываю жену из «зала»: 
«Дай-ка, рыжик, для мамы кулёк, 
Но так, чтобы ты, понимаешь, не знала!» 
  
И мать уходит. Держась за карниз, 
Бережно ставя ноги друг к дружке, 
Шажок за шажком ковыляет вниз, 
Вся деревянненькая, как игрушка, 
Кутая сахар в заштопанный плед, 
Вся истекая убогою ранкой, 
Прокуренный чадом кухонных лет, 
Старый, изуродованный жизнью ангел. 
И мать уходит. И мгла клубится. 
От верхней лампочки дома темно. 
Как чёрная совесть отцеубийцы, 
Гигантская тень восстала за мной. 
  
А мать уходит. Горбатым жуком 
В страшную пропасть этажной громады, 
Как в прах. Как в гроб. Шажок за 
     шажком. 
Моя дорогая. Заплакана маты… 
  
          1933, Ледокол «Челюскин», Мыс 
     Рыркарпий


Популярные стихи

Эдуард Асадов
Эдуард Асадов «Вторая любовь»
Евгений Минин
Евгений Минин «Я в душу заглянул…»
Михаил Матусовский
Михаил Матусовский «С чего начинается Родина?»