Илья
Корман

* * *

В облака играет ветер,
В небе лепит письмена,
Белым шрифтом пишет ветер
Дорогие имена.

Он сложил о них легенду
И твердил её везде:
В волосах играя лентой,
В камышах и на воде.

Он занёс её в подворье,
Бормотал её в углу,
А наутро с плоскогорья
Сдул в долину, как золу.

Чтоб она весёлой шуткой
Понеслась с материка,
Чтоб ныряла дикой уткой
В кучевые облака,

Чтоб застряла в гриве львиной,
Чтоб упала в ковыли,
Чтобы лапкой голубиной
Отпечаталась в пыли,

Чтоб, рассказанная в лицах
Парусами кораблей,
Стала притчей во языцех
И загадкой для детей.

* * *

Я заборы мурыжил,
С ворота́ми вожжался.
У пройдох и у выжиг
Я ума набирался.

Я взимал спозаранку
С них святые поборы:
Анекдоты и шванки
Городского фольклора.

Я расхристанной кроне
Проповедовал рьяно,
Пыль кружил на перроне,
Целовался с бурьяном.

Подгулявшим калекой
Я в низинах елозил,
Ибо колокол века
Свой язык отморозил.

* * *

От них слова уходят в маки́,
Унося патронташ обид,
А я по проводу главной строки
Запускаю первый флюид.

И в пику тем, кто слова не берёг
И как пену гнал, на фу-фу,
Я рифмовкой зачищу концы двух строк –
И замкну электрострофу.

* * *

Словесный подступил искус.
Пора, мой друг, пора –
В один присест, в один прикус
Гусиного пера.

Про то, как леса около
Буравилась земля,
Как выросла из кокона
Красавица-змея.

Про то, как утка-селезень
С Кащеевой иглой
Полнеба перемеряла,
Как маленький портной.

Как над вечерним берегом
Стежок вела крылом,
Как недошитым бережно
Махала рукавом –

Незаинтересованно,
За чистый интерес,
Как лучик, нарисованный
В тетради для чудес.

* * *

Пулемётные гнёзда строф
И абзацы – брустверы – бровки...
Лишь бы только хватило слов
Для трассирующей рифмовки.

* * *

То ли сад бормочет-кается,
Что не выучил урока,
То ли ветер спотыкается
О колено водостока.

Чтобы саду впредь не хмуриться,
Не дрожать понурым франтом,
Сорок тысяч белых жужелиц
Налетят ночным десантом.

И зима опустит, скромница,
Белые свои ресницы.
Белым сном кусты наполнятся
И согнутся в пояснице.

* * *

Своих недостоин верб,
Ни чахлых кустов, ни пыли,
И, раз ты забыл свой герб,
То имя твоё забыли.

И был на расправу скор
Тот праведный ветер сильный,
Который тебя истёр
В труху, в порошок синильный.

Слагать по тебе псалом
Охота ему всё реже,
Ворочая языком
Из кровельного железа.

* * *

То, что меня создало,
создаст второго меня.

Акутагава

Напрасно меня рисуют
Танцором, забывшим па, –
Я знаю, чем я рискую,
Где ляжет моя тропа.

Толчки кровяные эти,
Венозная их волна –
Ах, эти, как злые дети,
Сквитаться хотят сполна.

Улыбок не жду монарших,
И жить мне уже в обрез,
И всё же скажу уставшим
От каверз и контроверз:

Да, сердце моё устало
Жить, мучаясь и виня,
Но то, что меня создало,
Создаст второго меня.

Создаст – и укажет в небо,
Поднимет меня с колен,
Единое на потребу,
И нет ничего взамен.

* * *

Есть в «Грамматике грома» раздел «Облака»,
Малой сноской идут кучевые.
И – в щедротах горазда, в просветах легка –
Им луна раздаёт чаевые.

Ну, а сей, воздымающий пенный тюрбан,
Он бореньями дыбится древними:
Кораблями покачивает океан,
Словно ящер – наспинными гребнями.

* * *

Проглядела бирюза,
И учёные стрекозы
Зря надели на глаза
Линзы Цейса и Спинозы.

Ты ушёл в ходы кротов,
Не достанет звёздный зуммер,
Утаил от мудрецов
И открылся неразумным.

Ты пластами шевелишь,
Празднуя уход из сущих –
Повелитель корневищ,
Темноты подземной скупщик.

* * *

Дневные звуки умерли,
Уносит их вода,
Их вечер губкой сумерек
Стирает навсегда.

Но этим тихим вечером
Вдруг слышится мне рог:
Мол, ждёт меня отечество,
В котором я пророк.

* * *

Их общий путь – со стороны
И странен, и коро́ток.
У человека и страны
Свои перевороты.

Он был с ней рядом и впритык,
И наряду, и вровень,
Он был её нутро и крик,
И чад её жаровен.

Когда несходство их корней
Они вконец постигли,
Он был в одном расплаве с ней –
Но он воззвал из тигля.

Тогда – на всю катушку впрок –
Друзьям ли, антиподам –
Он был, как притча и урок,
Загадан и преподан.

* * *

Успеть бы сжаться в гранулу,
В крупицу купоросную,
Когда эпоха грянула
Сыскная и допросная.

Хоть пятнышком обшлаговым
Прожить своё столетие,
Но шествий многофлаговых
Не присягать соцветию.

* * *

Давайте всё же выпьем
За подлецов:
Они в эпоху вбиты
Заподлицо.

Какими нас иными
Ни сотвори,
Тельцами кровяными
Они в крови.

* * *

Бойтесь, други, суеты
Пуще тлена;
Бойтесь, други, темноты,
Где сирены.

Вы ушной заткните ствол
Ватой волглой,
Вы пишите, други, в стол,
В ящик долгий.

Стиховая кутерьма
Есть не просит;
Долгий ящик не тюрьма,
Только проседь.

* * *

Домовых и амбарных
Он хранитель и друг,
Вседержитель фонарных
Или вольтовых дуг.

Выставляющий ставень
На потеху ветрам –
Приснопамятно славен
Опустелым дворам.

День прошёл не во благо,
Ночь берётся внаймы;
На подходе ватага
Челобитчиков тьмы.

Льётся тьма в котлованы,
Как вино в пиалы,
И подъёмные краны
Занимают тылы –

Под вечерние вздохи,
Под цикадный трезвон,
Чередою пророков,
Не вошедших в Канон...

(Голос свыше обращается
к уснувшему городу)

«Я скажу тебе кратко,
Почему ты не прав.
Я сверну тебя в скатку,
Затолкаю в рукав».

Город вздрогнул спросонок,
Сел на все тормоза
И замазкой оконной
Протирает глаза.

* * *

Память города хранится
На семи его холмах,
В книгах мёртвого провидца,
Да ещё приходит в снах.

Город поднял разводные
Плавники своих мостов,
Скалит зубы коренные
И уже отплыть готов.

Плавниковый поднят веер,
Площадной забил фонтан.
Город – выдумка евреев:
Рыба-кит Левиафан.

Опустело свято место
И сиротствуют холмы.
Город – он того же теста,
Что Давидовы псалмы.

* * *

Облака разбрелись по углам своего правожительства,
И луна утвердила вверху циклопический глаз.
И что ищется, то и обря... Отчего же дрожите вы?
Оттого, что не город, а высится странный каркас.

Это кто же тебя напридумал, какая кикимора
Ядовитую лунную жуть расплескала с небес?
Кто тебя надоумил – исчадие, призрак и выморок –
Наборматывать бред кирпича и фанеры в развес?

Вот в таком-то и жить и глотать эти лунные ампулы,
Этот оползень света Атлантом держать на плече
И по крыше крутой восходить восхищённым сомнамбулой –
Вот такому-то я присягнул бы на лунном луче.

* * *

Сколько я видел картинок лубочных и переводных,
И этикеток, и марок, и заоконных пейзажей,
И разворотов, и фокусов прочих иных, –
Да только что из того! – вот что мне удивительно даже.

Что прикипело к сетчатке? – Всего ничего.
Хоть бы один зацепился какой захудалый образчик!
Царство моё, по всему, не от мира сего –
И ни к чему не даёт прилепиться Верховный Приказчик.

Всё, что я делал – выделывал странные па.
Что-то водило и корчило и вытворяло ужимки.
И никуда-то меня не вела никакая тропа,
Я только падал и дёргался, словно паяц на пружинке.

Где моё царствие? Чахнут мои берега.
Где и когда я сойду с наболевшего круга?
Пусть оглашенные вороны вскрикнут у городского герба,
И мурава фиолетовой станет с испуга.

* * *

Бог с моим народом
Заключил Завет.
Заключил с народом,
А со мною – нет.

Даже хлынут воды –
Не возьмёт в ковчег
Своего народа
Боковой побег.

Пусто в нищей кружке,
Видно за версту:
Ушки на макушке,
Брань на вороту.

Без вины обижен,
Сник и промолчал.
Что же: Им не избран,
Но Его избрал.

А на грудь надета
Жёлтая звезда –
Пробный шар Завета
И моя беда.

* * *

Зажигаю свет с Востока
Искрой смысла потайного.
Я, двойного зренья дока,
Во провидцы коронован –

За волшебное кресало,
За высокое юродство,
За раздвоенное жало
Мудрости и чужеродства.

* * *

Воздух сада прослоённый,
Цветниковая краса.
Медлят пчёлы-почтальоны:
Позабыли адреса.

Чтобы завязь вышла в князи, –
Сохрани, воздушный слой,
Вензеля арабской вязи,
Выводимые пчелой.

* * *

Дом сумерек, царство теней.
К чему дознаваться о многом?
Вот сумрак ползёт из щелей,
Вот память плывёт осьминогом.

Кто шапку ломает в окне?
Чьи предки колышутся в раме?
А фары плывут по стене,
Как рыбьи глаза на экране.

* * *

Бредили, словно актёры на выходе:
Вот бы сыграть нашу роль – поперёк!
Фронду подать нараспашку, навыкате…
Где уж нам! Каждый себя поберёг.

Взгляды почуяв колючие, злобные, –
Словно двустволка нацелена в спину –
Фронду мы спрятали в пазухи лобные,
В сосредоточенность и дисциплину.

* * *

Соискатель теснин или медленных оползней вкладчик!
Как раскроется вдруг шестикрылье твоих падежей –
Ты зависнешь тогда над землёю своей незадачи,
Поводырь облаков, голубой пустоты казначей.

– У моей незадачи от гордости выросли крылья,
Я своею бедою напьюсь, как живою водой.
Комариных грехов, неотвязных грехов камарилья –
Плащ романтика позднего реет и реет за мной.

Крупной дробью литой отдаётся во мне, крупной дрожью
Этот город кривой, переулков своих коновод.
Разведите мосты! Влейте городу кровь носорожью!
Вот таким я его узнаю – этот город и год.

* * *

Вышли из города тихим кварталом.
Там, нисходя к нашим лицам,
Солнце закатное перебирало
Медеплавильные спицы.

Сим удлинённым перстам указующим
Мы подчинились охотно:
Мы поднялись по ним, как по связующим,
На поднебесную сходку.

* * *

Горожанка в муфту прячет
Обручальное кольцо.
Вот заснеженная дача,
Флюгер, будка и крыльцо.

Дверь осела, заскрипела,
Кто-нибудь в неё войдёт.
Но кому какое дело,
Что потом произойдёт?

Зря ты ждёшь об этом вести;
Невелик с неё барыш.
Ты – душа жилых предместий,
Обитательница крыш.

Но побудь картиной в зале
И пылинками в луче,
Поживи в столе, в пенале,
В зажигательном стекле.

И сумеешь криком птицы
Прошлое схватить, связать;
Флюгер, будку, половицу
Вспомнить и пересказать.

* * *

Ветка нагнулась лазутчицей грустною,
Глянула в форточку – и распрямилась.
И донесение бросила устное
Ветру – на гнев его или на милость.

Сразу ударили градины свежие,
Бисер посыпался на мостовую –
И побежал сумасшедшим невежею
Взапуски с ветром и напропалую.

Вот наскочил на кого-то в воротах
И за грудки ухватил простофилю:
Хвастает на ухо и в отвороты,
Как его встретили и проводили.

* * *

Ходуном ходит вьюшка, напуганы вдрызг домочадцы,
Воет пёс у ворот, ускоряет круги вороньё –
То ли яды эпохи в подземные воды сочатся,
То ли землю трясёт от талантов, зарытых в неё.

Но хоть этак, хоть так, а одна незадача выходит.
Эй, сестрица, скажи: у кого призанять бы ума?
Бойтесь, други, дракона с головой о семнадцатом годе
И дыхания им заражённого социума.

Ухожу на восток. Никому не сыграю побудку.
И о том лишь тревожусь, волхвую, радею, пекусь,
Чтоб вулкан, как старейшина края, раскуривал трубку,
Чтоб над елью завис уссурийской тигрицы прикус.

* * *

Не для вящей глухой молвы,
Не грядущего эха ради –
Я зароюсь в листья травы,
Как в неизданные тетради.

И как будто бы стянут в жгут
Слуха, шороха и волненья,
Как глухие читают с губ,
Я прочту Твоё откровение.