Илья Эренбург

Илья Эренбург

В ночи я трогаю, недоумелый, 
Дорожной лихорадкою томим, 
Почти доисторическое тело, 
Которое еще зовут моим. 
  
Оно живет своим особым бытом — 
Смуглеет в жар и жадно ждет весны, 
И — ком земли — оно цветет от пыток, 
От чудных губ жестокой бороны. 
  
Рассеянно перебираю ворох 
Раскиданных волос, имен, обид. 
Поймите эти путевые сборы, 
Когда уже ничто не веселит! 
  
В каких же слабостях еще признаться?— 
Ребячий смех и благости росы. 
Но уж за трапезою домочадцев 
Томится гость и смотрит на часы. 
  
Он золотого хлеба не надрежет, 
И, как бы ни сиротствовала грудь, 
Он выпустит в окно чужую нежность, 
Чтоб даже нежность крикнула: не будь! 
  
В глухую ночь свои кидаю пальцы — 
Какие руки вдоволь далеки, 
Чтоб обрядить такого постояльца 
И, руку взяв, не удержать руки? 
  
Ищу покоя, будто зверь на склоне. 
Седин уже немало намело. 
В студеном воздухе легко утонет 
Отпущенное некогда тепло. 
  
          Июль–август 1922, Binz a 
     Rugen