Илья Эренбург

Илья Эренбург

8 декабря 20-го года, в городе Москве, 
     под вечер, в мою комнату вошёл 
     поэт. В сумерках я не мог ясно 
     разглядеть его лица. Были очевидны 
     лишь смуглая чернота и большие 
     печальные глаза. Он был обмотан 
     широким шарфом. Меня поразили 
     застенчивость и вызов, обидчивость 
     внешнего самолюбия и бесконечная 
     стыдливость всех внутренних 
     жес­тов. После долгих и 
     мучительных вступлений он начал 
     чи­тать стихи об исхлёстанных 
     крыльях Демона. Тогда я понял, кто 
     пришёл ко мне. 
Итак, портрет начинается с генеалогии. 
     Это, конечно, не наследственность 
     недуга, но живучесть определённого 
     строя чувств, который, погребённый 
     могильщиками – просто и 
     ис­ториками словесности, вновь 
     воскресает в моменты самые 
     неожиданные. Станет ли кто-нибудь 
     после Пастернака утверждать, что 
     романтизм – это лишь литературная 
     школа? Построенье мира иного, с 
     необычайными сочетаньями обычных 
     форм, с отчаяньем пропорций и 
     сумасбродством масштабов, 
     явля­ется вечной потребностью 
     человека. 
При всей традиционности подобных 
     занятий Пастернак не архаичен, не 
     ретроспективен, но жив, здоров, 
     молод и совре­менен. Ни одно 
     из его стихотворений не могло быть 
     написа­но до него. В нём 
     восторг удивленья, нагроможденье 
     новых чувств, сила первичности, 
     словом, мир после потопа или 
     пос­ле недели, проведённой в 
     погребе, защищённом от снарядов. 
     Для того чтобы передать эту 
     новизну ощущений, он занялся не 
     изобретением слов, но их 
     расстановкой. Магия Пастернака в 
     его синтаксисе. Одно из его 
     стихотворений называется «Урал 
     впервые», все его книги могут быть 
     названы: «Мир впервые», являясь 
     громадным восклицательным «о!», 
     которое прекрас­нее и 
     убедительнее всех дифирамбов. 
Говорить с Пастернаком трудно. Его речь 
     – сочетание косноязычия, отчаянных 
     потуг вытянуть из нутра 
     необхо­димое слово и бурного 
     водопада неожиданных сравнений, 
     сложных ассоциаций, откровенностей 
     на явно чужом язы­ке. Он был 
     бы непонятен, если б весь этот 
     хаос не озарял­ся бы единством 
     и ясностью голоса. Так его стихи, 
     порой иероглифические, доходят до 
     антологической простоты, до 
     детской наивной повести о весне. 
Ритм Пастернака – ритм наших дней; он 
     неистов и дик в своей быстроте. 
     Кто мог думать, что эти добрые 
     ямбы с тяжё­лыми крупами могут 
     скакать поверх барьеров, как 
     арабские скакуны? 
Я даже не понимаю, как, пролетая с 
     такой быстротой в экс­прессах, 
     можно успевать различать цветы 
     полян, пофилософ­ствовать, 
     любить обстоятельно и нежно, как 
     любили в «доб­рое старое 
     время». 
Поразительна эта, очевидно, 
     естественная в романтиче­ских 
     полушариях связь между 
     титаническими восприятиями и 
     микроскопическими предметами. 
     Декорация для любви, классикам не 
     уступающей, совсем классическая – 
     масло луж, семечки, обои в каморке 
     для скромных жильцов и не 
     подстри­женный парикмахером 
     чуб самого Пастернака. Но все эти 
     убогие детали превращаются им в 
     действительно священные предметы 
     новой мифологии. 
Себя Пастернак, разумеется, в 
     небожителя не претворил, и 
     подвержен различным человеческим 
     заболеваниям. К счас­тью для 
     него и русской поэзии, под рукой 
     быстрые и хорошие лекарства. Он 
     честно переболел детской корью, 
     которая в дан­ном случае 
     называлась «центрифугой». 
Он мог бы легко впасть в сентиментализм 
     Ленау, но его спасает, как некогда 
     Гейне, значительная доза иронии. 
     Порой его музыкальность стиха 
     сбивается на Игоря Северянина, но 
     выручает ум, а может быть, и 
     занятия философией в Марбургском 
     университете. От оных занятий 
     легко впасть в худосо­чие 
     умствований, но здесь приходит на 
     помощь лиричность чувств и т. д. 
Я часто сомневаюсь в жизнеспособности 
     лирики. Как ни прекрасны стихи 
     Ахматовой, они написаны на 
     последней стра­нице 
     закрывающейся книги. В Пастернаке 
     же ничего нет от осени, заката и 
     прочих милых, но неутешительных 
     вещей. Он показал, что лирика 
     существует и может впредь 
     существовать вне вопроса 
     социального антуража. 
Может быть, люди покроют всю землю 
     асфальтом, но всё-таки где-нибудь 
     в Исландии или в Патагонии 
     останется трещина. Прорастёт 
     травка, и начнутся к этому 
     чудесному явлению 
     палом­ничества учёных и 
     влюблённых. Может быть, и лирику 
     отменят за ненужностью, но 
     где-нибудь внук Пастернака и 
     праправнук Лермонтова возьмёт и 
     изумится, раскроет рот, воскликнет 
     му­чительное для него, ясное и 
     светлое для всех «о!». 
  
          1921


Популярные стихи

Фазиль Искандер
Фазиль Искандер «Ежевика»
Георгий Иванов
Георгий Иванов «Голубая речка»
Юрий Левитанский
Юрий Левитанский «Я медленно учился жить»
Сильвия Плат
Сильвия Плат «Я вертикальна»