Илья Эренбург

Илья Эренбург

8 декабря 20-го года, в городе Москве, 
     под вечер, в мою комнату вошёл 
     поэт. В сумерках я не мог ясно 
     разглядеть его лица. Были очевидны 
     лишь смуглая чернота и большие 
     печальные глаза. Он был обмотан 
     широким шарфом. Меня поразили 
     застенчивость и вызов, обидчивость 
     внешнего самолюбия и бесконечная 
     стыдливость всех внутренних 
     жес­тов. После долгих и 
     мучительных вступлений он начал 
     чи­тать стихи об исхлёстанных 
     крыльях Демона. Тогда я понял, кто 
     пришёл ко мне. 
Итак, портрет начинается с генеалогии. 
     Это, конечно, не наследственность 
     недуга, но живучесть определённого 
     строя чувств, который, погребённый 
     могильщиками – просто и 
     ис­ториками словесности, вновь 
     воскресает в моменты самые 
     неожиданные. Станет ли кто-нибудь 
     после Пастернака утверждать, что 
     романтизм – это лишь литературная 
     школа? Построенье мира иного, с 
     необычайными сочетаньями обычных 
     форм, с отчаяньем пропорций и 
     сумасбродством масштабов, 
     явля­ется вечной потребностью 
     человека. 
При всей традиционности подобных 
     занятий Пастернак не архаичен, не 
     ретроспективен, но жив, здоров, 
     молод и совре­менен. Ни одно 
     из его стихотворений не могло быть 
     написа­но до него. В нём 
     восторг удивленья, нагроможденье 
     новых чувств, сила первичности, 
     словом, мир после потопа или 
     пос­ле недели, проведённой в 
     погребе, защищённом от снарядов. 
     Для того чтобы передать эту 
     новизну ощущений, он занялся не 
     изобретением слов, но их 
     расстановкой. Магия Пастернака в 
     его синтаксисе. Одно из его 
     стихотворений называется «Урал 
     впервые», все его книги могут быть 
     названы: «Мир впервые», являясь 
     громадным восклицательным «о!», 
     которое прекрас­нее и 
     убедительнее всех дифирамбов. 
Говорить с Пастернаком трудно. Его речь 
     – сочетание косноязычия, отчаянных 
     потуг вытянуть из нутра 
     необхо­димое слово и бурного 
     водопада неожиданных сравнений, 
     сложных ассоциаций, откровенностей 
     на явно чужом язы­ке. Он был 
     бы непонятен, если б весь этот 
     хаос не озарял­ся бы единством 
     и ясностью голоса. Так его стихи, 
     порой иероглифические, доходят до 
     антологической простоты, до 
     детской наивной повести о весне. 
Ритм Пастернака – ритм наших дней; он 
     неистов и дик в своей быстроте. 
     Кто мог думать, что эти добрые 
     ямбы с тяжё­лыми крупами могут 
     скакать поверх барьеров, как 
     арабские скакуны? 
Я даже не понимаю, как, пролетая с 
     такой быстротой в экс­прессах, 
     можно успевать различать цветы 
     полян, пофилософ­ствовать, 
     любить обстоятельно и нежно, как 
     любили в «доб­рое старое 
     время». 
Поразительна эта, очевидно, 
     естественная в романтиче­ских 
     полушариях связь между 
     титаническими восприятиями и 
     микроскопическими предметами. 
     Декорация для любви, классикам не 
     уступающей, совсем классическая – 
     масло луж, семечки, обои в каморке 
     для скромных жильцов и не 
     подстри­женный парикмахером 
     чуб самого Пастернака. Но все эти 
     убогие детали превращаются им в 
     действительно священные предметы 
     новой мифологии. 
Себя Пастернак, разумеется, в 
     небожителя не претворил, и 
     подвержен различным человеческим 
     заболеваниям. К счас­тью для 
     него и русской поэзии, под рукой 
     быстрые и хорошие лекарства. Он 
     честно переболел детской корью, 
     которая в дан­ном случае 
     называлась «центрифугой». 
Он мог бы легко впасть в сентиментализм 
     Ленау, но его спасает, как некогда 
     Гейне, значительная доза иронии. 
     Порой его музыкальность стиха 
     сбивается на Игоря Северянина, но 
     выручает ум, а может быть, и 
     занятия философией в Марбургском 
     университете. От оных занятий 
     легко впасть в худосо­чие 
     умствований, но здесь приходит на 
     помощь лиричность чувств и т. д. 
Я часто сомневаюсь в жизнеспособности 
     лирики. Как ни прекрасны стихи 
     Ахматовой, они написаны на 
     последней стра­нице 
     закрывающейся книги. В Пастернаке 
     же ничего нет от осени, заката и 
     прочих милых, но неутешительных 
     вещей. Он показал, что лирика 
     существует и может впредь 
     существовать вне вопроса 
     социального антуража. 
Может быть, люди покроют всю землю 
     асфальтом, но всё-таки где-нибудь 
     в Исландии или в Патагонии 
     останется трещина. Прорастёт 
     травка, и начнутся к этому 
     чудесному явлению 
     палом­ничества учёных и 
     влюблённых. Может быть, и лирику 
     отменят за ненужностью, но 
     где-нибудь внук Пастернака и 
     праправнук Лермонтова возьмёт и 
     изумится, раскроет рот, воскликнет 
     му­чительное для него, ясное и 
     светлое для всех «о!». 
  
          1921

Поэтическая викторина

Популярные стихи

Эдуард Асадов
Эдуард Асадов «Они студентами были»
Иосиф Бродский
Иосиф Бродский «От окраины к центру»
Александр Твардовский
Александр Твардовский «Июль - макушка лета...»
Роберт Рождественский
Роберт Рождественский «Отдать тебе любовь?»
Эдуард Асадов
Эдуард Асадов «Лучший совет»
Александр Твардовский
Александр Твардовский «Теркин, Теркин, добрый малый...»