Игорь Панасенко

Игорь Панасенко

Четвёртое измерение № 21 (297) от 21 июля 2014 года

Подборка: Шестой день творения

В списках значился: R 076

«45-й калибр» – конкурсная подборка

 

Солнце из глубины Хибин

 

В потёмках стынут снега. Увязла в тучах ухмылка бледной кривой луны.

Плывёт к Норвежскому морю одинокий азиатский фонарик.

Здесь не дождаться тепла, и, как роаввк, я бреду в тот край, где не снятся сны,

Где в глухоте безвоздушной – только мысли ускользающий шарик.

Отпустит страх высоты, когда разбудит меня ожог слезы на щеке,

Когда сигнальный огонь мигнёт в глубинах антрацитовой сажи,

И сурдокамеру ночи колокольно качнёт, и дрогнет лёд на реке,

И мой хранитель – олень огненнорогий – выход к свету укажет.

            Брызгами неба, цветом морошки, санною колеёй,

            Тенью расщелин, лысинами вершин

            Детские сны вернутся ко мне, и летней ночной порой

            Выстрелит солнце из глубины Хибин.

 

Храпит за пультом диспетчер, погасивший огни. Шлагбаумы вмёрзли в лёд.

Любой вошедший за линию «колючки» не избегнет ареста.

Покуда ноги идут, пока колёса стучат, пока кружит самолёт –

Я возвращаюсь домой, на тёплый Север, где навек моё место.

Пускай по стылым сугробам погоняет позёмка поезд на Сурхарбан,

Пусть ледяных мотыльков косматый рой за ним, как хвост за кометой, –

Летит по тундре олень, и тёплый солнечный свет течёт по его рогам.

Вспухает кокон зари, где зреет наше малоснежное лето.

            Вспышками радуг, первой грозою, бусинками росы

            Смоет со скал мороз бесконечных зим.

            Прянет листва, и трассой огней посадочной полосы

            Выстрелит солнце из глубины Хибин.

 

Мания величия

 

Куда ты, дурак, ... уйдёшь...

                Николай Колычев

 

Здесь алмазные строки легко превращают в уголь,

и не Гоголь приводит в движенье умы, а Гуголь,

и в ретвитах с Фейсбука так благостно мёртвым душам,

а в реале – десятка живых не собрать на пушкинг.

Знак таланта – умение ботать легко по фене,

срифмовавший «любовь» и «морковь» – креативный гений,

из-за плинтуса вырос на волос – уже вершина...

Золотую Орду не измеришь ничьим аршином.

С каждым годом привычней походы в, на и лесом,

тошнотворнее телепрограммы, желтее пресса,

риторичней загадка: какого гешефта ради

парюсь в богозабытом присоединённом штате,

чьим гербом скоро станет Милонов в костюме Геи,

где патрициев вынесло ветром, зато плебеи,

нахлобучив ведёрки, седлают чужие спины,

где с убийцами стража и с ангелом бес – едины.

Сам я тоже хорош: утопаю под дел лавиной.

Обещал короба – не осилил и половины,

да и то, что свершилось, не впрок ни себе, ни ближним.

Всё устроилось так, что при выгоде – третий лишний.

Потому и клянут меня всуе отцы и дети.

Я на помощь зову – откликается только ветер.

Убежать бы за графом Толстым – босиком по полю

в чистоту первозданности, в край, где покой и воля,

чтоб ни труса, ни хлипкой кровавой грязцы на траках,

ни казённых дворцов, ни чумных городских бараков,

ни придворной толпы вожделеющих сесть на царство...

 

Но куда уйду, если я и есть государство?

 

Русский вопрос

 

Захолустье. Провинция. «Русский вопрос»

в изложении местного Блока...

                                       Андрей Широглазов

 

Город сорной травой по макушку зарос.

Запустение – знак високосного года.

Мне сознание гложет настырный вопрос:

А когда мы дождёмся второго прихода?

 

Ждём, как ночью полярной весенний рассвет,

То почти не надеясь, то истово веря,

Позабыв в суете и за давностью лет,

Как прихода Мессии ждала Иудея,

 

Как надеждами жили на счастья глоток,

Как молились о чуде – и старый, и малый, –

И какой трагифарсовый вышел итог:

Он пришёл – Иудея его не узнала.

 

Он о странном рассказывал в смутные дни,

Он любовь ставил выше заветных скрижалей.

И плевали в него, и кричали «Распни!»,

И распнувшим усердно хвалу возглашали.

 

Много позже, как будто и вправду прозрев,

Но вины не признав, лишь в притворном смущенье

Очи долу потупив и руки воздев,

Мы две тысячи лет ждём Его возвращенья,

 

От любви закрываясь железом дверей,

Не касаясь душой ни людей, ни событий,

Каждый сам по себе, на своём пустыре,

Вопия безнадёжно: «Ну где ты, Спаситель?»

 

На непаханом поле бурьян в полный рост.

Под тяжёлым вопросом я горблюсь устало

И боюсь, что ответ будет краток и прост:

Он пришёл – но Россия Его не узнала.

 

Русский ответ

 

Умыкнув за кордон золотое крыльцо,

Голосят за стеклом не имущие срама.

Зомбоящик привычно плюётся грязцой,

Загружая мозги гигабайтами спама.

 

В пелене бодуна зеленею лицом.

От экранных персон втихаря сатанею.

Их бы сбагрить куда – да и дело с концом.

Эти хари и Кришну уделать сумеют.

 

До нуля просадив неразменный пятак,

То ли в стельку тверёз, то ли в стёклышко датый,

Возлежу на диване и слушаю, как

Оглашает указ оглашенный глашатай.

 

Эпикфейлом застряв в этажах матослов,

Отсылаю вопросы не к литературе:

Что бы сделать такого, чтоб стал я таков,

Чтоб не вязнуть мне по уши в быдлогламуре?

 

То ли в стирку отдать истрепавшийся стяг?

То ли печень асфальтом стереть в дерипаску?

То ли джигу сплясать под музон на костях,

На повинный кочан натянув фантомаску?

 

Беспощаден бессмысленный русский ответ:

Срам неймущим не впрок «Оккупаев» припарки,

Как письмо, где заявленной ценности нет,

Потому что снаружи – одни дуремарки.

 

Завет уходящему

 

Прощай.

Позабудь

И не обессудь.

А письма сожги...

Как мост.

Да будет мужественен

Твой путь,

Да будет он прям

И прост.

Иосиф Бродский

 

Когда ржавый гвоздь прорастёт в груди,

Иссякнет свет впереди –

Сквозь пламя моста в темноту уйди –

И больше не приходи.

 

Всю боль, что бессчётно отдал ночам,

И всю, что сдержал внутри, –

Швырни в океан и скажи «Прощай!» –

И больше не говори.

 

Уходит бессильно в запой герой.

Уходит под лёд Нева.

Маяк погаси и глаза закрой –

И больше не открывай.

 

Не видя, как жгут за рекой огни,

Как плавится вертикаль, –

Отечества горькую гарь вдохни –

И больше не выдыхай.

 

Рассыпься золой, порасти быльём,

Но сквозь быльё – прорасти.

Прямым и простым возвратись путём –

И больше не уходи.

 

Шестой день творения

 

Слизываю с пальцев багряный сок,

Ягоды секунд раздавив в руке.

У меня в подъезде бомжатый бог

Обитает в бочке на чердаке.

 

Захожу к нему: «Может, чем помочь?

Или, может, мне дашь какой совет?»

Он меня ругает и гонит прочь –

Дескать, я ему заслоняю свет.

 

Он и впрямь горяч – на пути не стой, –

Но растратил, видно, былую прыть:

Всё никак не кончится день шестой,

Всё никак творенье не завершить.

 

Залетает в окна то дождь, то снег.

Горько кривит рот утомлённый бог.

Он и рад бы крикнуть «Се человек!»,

Да в задумке был небольшой подвох.

 

Зелена планета и голуба,

И узор прекрасен лесов и рек,

И разумных тварей вокруг – толпа...

Но не получается человек!

 

Только народится в каком из мест,

Чувствами богат и умом остёр –

Сразу же его волокут на крест,

В петлю, к стенке, в прорубь и на костёр.

 

Быть не как другие – смертельный грех.

Гладят непохожих топор и плеть.

Видимо, поэтому человек

Не укореняется на Земле.

 

Век идёт за веком – а всё, как встарь.

Тень зимы повешена на плетень.

Бог вздыхает тяжко, берёт фонарь

И в народ уходит – искать людей.

 

Попытка к бегству

 

Текут громады лет

И строки восьмистиший

В чудное далеко

Истоптанной земли,

Где свет звезды полей,

Где аисты на крышах,

Где в облаке Марго

И в снеге журавли.

 

Зверь мчится на ловца –

Уже не отвертеться.

Нажитые рубли

Забили кляпом рот.

А скачке нет конца –

Лишь чуть прихватит сердце,

Когда мелькнёт вдали

Разбитый катафот.

 

Нелепый знак беды –

Фанера над Парижем.

Отметины разлук

У ветра на крыле.

И щурятся коты,

Как снайперы на крышах,

На сизую золу

Погаснувших полей.

 

Нет веры на земле.

Да, веры нет и выше,

Но есть – огни костров

На влажных берегах,

Марго на помеле,

Скрипач над ржавой крышей,

Зелёное перо,

Журавлик в облаках.